Патканов не ограничился приведенным выше – хотя правду сказать, он, как знаменосец армянских ученых грамотеев, иначе и не мог поступить: это было бы нарушением раз на-всегда намеченной программы.

Неимение грузинами исторических хроник не составляет особенного преступления и не может служить доказательством злонравия народа. Некоторые иностранцы считают нас за добродушную нацию, людьми с мягким и добрым сердцем, при встрече любезными, при-ятными и вежливыми, действительно ли мы таковы или нет – не нам судить.

Армянские же ученые, кажется, позавидовали нам и в этом, как будто не в их интересах было бы, чтобы люди вообще были о нас хотя в этом отношении доброго мнения, и заду-мали и здесь нам повредить, помешать. Патканов, обвиняя нас в фанатизме, как бы тем хочет сказать: «Кто вам сказал, что грузины добродушны»! Да, он уверяет весь свет, что грузины – фанатики, т. е., что они не терпят людей другой нации, другого вероисповеда-ния, что они гонители их.

В доказательство этого он приводит одну какую-то басню из времен царицы Тамары. Фа-натизм, разумеется, – зло, плод невежества и умственной неразвитости. Так как же пожа-леть армянскому книжнику для нас такой добродетели!

Быть может, мы и злонравны, и злопамятны, заражены и фанатизмом – мы об этом не будем спорить. Но если армянский профессор обвиняет нас в фанатизме, то, очевидно, с тем расчетом, чтобы показать, что армяне неповинны в этом грехе, что мы, одни грузины, но не армяне, невежественны и злонравны, посмотрим – так ли это и нет ли и здесь какого-либо подвоха, фокуса со стороны этого грамотея.

Когда грузины признали постановление Халкидонского собора (495 г.), вследствие чего воспоследовало разделение грузинской и армянской церквей, армяне созвали в Двине особый собор, в силу постановления которого их патриарх Авраам изрек такое письмен-ное проклятие на грузин: «Мы прокляли и повергли ниц грузинского католикоса Кириона, а относительно грузин повелеваем, чтобы армяне с этого дня не имели никакого общения с ними – ни при молитве, ни при еде и питье, ни по дружбе, ни по воспитанию детей; да не дерзнет никто из армян пойти ни Мцхет, ни на Манглис на поклонение славному кресту, пусть не позволят им (грузинам) посещать наши храмы, избегают вступать с ними в брач-ные связи. Разрешается лишь иметь с ними, как с евреями, торговые сношения. Кто нару-шит это постановление, да будет проклят телом, душою и всей своей жизнью».

Об этом повествует армянский историк Каганкатваци (это албанский историк – Ибрагим). История его относится к IХ в. и переведена по-русски самим же армянским профессором Паткановым. Это высоконравственное и гуманное соборное постановление высшего ар-мянского духовенства изложено в этой самой истории. Будь на свете справедливость, разве имеющий в руках такое фанатическое постановление главы армянской церкви дерзнуть бы заикнуться о фанатизме других?! Почему он хранит такое достойное похвалы молча-ние о таком из ряду вон выходящем фанатизме, раз он заговорил об этом предмете?

Разве после этого не прав Д. Бакрадзе, говоря о Патканове: «Общепризнанные факты гру-зинской истории г. Патканов или замалчивает, или если и приводит, то в искаженном ви-де, чтобы набросить тень как на исторические памятники грузин, так и на нравы наших предков». Если профессора, составляющие гордость и славу армян, не гнушаются подобными приемами переделок и передержек, то чего же ожидать от прочих армян, имеющих одни пустые дипломы, кичащихся и прожужжавших ими наши уши!

Таким образом, прыткий профессор якобы изорвал нашу историческую летопись («Карт-лис-Цховреба) и клочки бросил нам в лицо, опорочил престиж наш, оповестив мир, что будто неуч и невежественный армянин, т. е. последний из них стоял умственно выше грузин даже в период духовного развития Грузии и возвел на нас обвинение в фанатизме. Не довольствуясь этим, он счел нужным подступить к нам и с другой стороны. Вырвав душу, он стал вырывать и куски из нашего тела. Если бы он не нанес нам удара и с этой сторо-ны, то изменил бы первому и последнему пункту программы армянских грамотеев, а такой ответственности, такого греха он позволил бы себе взять с собою на тот свет.

Признано исторической истиною, что «мушеки» египтян, библейские «мосохи», или «мос-хи», нынешние «месхи», «тиберы» Геродота, «тиберы» и «колхи» Страбона составляли одно родственное племя с грузинскою нациею. Также известно, что это грузинское племя с давних времен занимало в Малой Азии все пространство, с включением р. Галиси до берегов Черного моря, а также все места, лежащие между Курою и Араксом. Ясно, что если кому-либо угодно будет присвоить их себе или лишить грузин права собственности на них, то он поставлен будет в необходимость доказывать, что вышеприведенные племена не были родственны грузинам. Так и поступил наш смелый профессор: он клянется и бо-жится, что «мосхи» и «колхи» не родственные грузинам племена, доказательства же на это удивительное уверение никакого не представляет: «Дитятко, зачем плачешь? – «Сходит с рук, потому и плачу», говорится в таких случаях.

Таким же образом он захватывает и Таос-Кари, нынешний Чорохский бассейн, несмотря на то, что иностранные летописцы, напр. Константин Порфироген (911 – 959 г.), свидетельствуют, что ранее Х в. Чорохский бассейн принадлежал грузинским Багратидам и что, мол, оттуда они заняли Эрзерум и другие части Армении. Хотя бы и этого не было: весь Чорохский бассейн полон грузинскими храмами и монастырями с грузинскими надписями, и некоторые из них относятся к YIII – IX вв. Все эти неподкупные свидетели описаны армянским же монахом (вардапет) Саргисианом, исследованы Броссе и напечатаны в ака-демических мемуарах. Этот же самый Саргисиан, посетивший Чорохский бассейн в 1843 – 1853 гг., с прискорбием заявляет, что он «не имел возможности списать во множестве им виденные там грузинские надписи. Абих, Ханыков и тот же самый Кох, на которого в од-ном случае ссылается Патканов, подтверждают то же самое.

Так или иначе, Патканов идет еще дальше, и раз вошел во вкус присвоения чужого, так уже удержу ему нет: он протягивает руки и к Тчанети, по Моисею Хоренскому Джавени, т. е. к Халдее – она, мол, составляла часть Армянского царства. «Когда и где об этом пи-сано?» -- спрашивает Д. Бакрадзе смелого и с разгулявшимся аппетитом армянского профессора. И он прав. Если Моисей Хоренский пишет, что, мол, в тех местах, которые назы-вались Халдею, почти за две тысячи лет назад жили армяне, так ведь в настоящее время всякому известно, что это басня. Равно всем известно и то, что патриарх армянских историков не настолько заслуживает доверия, славы и величия, как армяне полагают.

Ленорман, признанный всеми авторитетными учеными, вот что говорит: «За неопровержимую истину должны мы принять, что у армян не существует никакого национального предания до Тиграна Первого, современника Кира. Повествования о событиях до этого периода времени, все рассказы армянских писателей имеют источником сочинение Моисея Хоренского, которое не что иное, как простая копия с компиляции лживого повество-вателя Маробаза Катина. Этот господин Катина жил в первом веке христианства, зани-мался литературой, принадлежал к эдесской школе и, вот он то и составил компиляцию, в которую внес больше лжи, нежели правды, и все это он построил по образцу хронологической системы Ктезия; не говоря ни о чем другом, одно подражание этой системе должно уже было испортить дело, должно было отдалить его от истины. Дабы обмануть легковерного читателя, Катина прибег к такой хитрости: компиляцию свою он отнес ко времени Александра Македонского. Подобные проделки были сильно распространены во время Катина, такими фальсификациями наводнен был весь мир».

Мы не потому приводим здесь основанное на фактах мнение Ленормана, чтобы скомпрометировать Моисея Хоренского в глазах его соплеменников. Но отсюда после вылупилась такая штука, что мы еще раз убедились, какие похвальные нравы и тактические приемы присущи вообще всем грамотеям армянским и знаменосцу их Патканову в частности. Та-кое свое мнение, ныне всеми принятое, о Моисее Хоренском г. Ленорман высказал в 1871 году. Нечего и говорить, что оно, должно быть, было не совсем приятно хвалителям и ве-личателям Моисея Хоренского. Что же им оставалось делать? Не карлику же было сразиться чуть ли не с Голиафом науки – с Ленорманом! А если бы он даже дерзнул на это, то что бы он выиграл? А как тут вывернулся Патканов? Вот где зарыта собака! Вышло, что «раз горит у тебя саманник, погрей хоть руки». И он погрел действительно!

Патканов притворился глухим, как будто ни Ленормана не существует, ни высказанного им мнения о Моисее Хоренском, и, спустя довольно долгое время, когда мнение Ленормана уже было выяснено, приступил, как будто по собственной инициативе, к критиче-скому разбору Моисея Хоренского, как будто он сам напал на то мнение о Моисее Хоренском, которое уже было высказано раньше Ленорманом. Таким образом, он чужое выдал за свое, он вновь открыл уже открытую Америку и, подбоченясь, стал взирать на всех с высоты своего величия. Как вам нравится подобный поступок? Если он не по вкусу, то послушайте-ка грамотеев-сотоварищей Патканова, что они говорят об этом присвоителе чужого открытия, об этом смельчаке профессоре, облекшемся в чужую одежду: «Самым капитальным историческим трудом Патканова был именно этот труд» Говорят же: «люди сами разберут – кто правду говорит, кто лжет» Брешет, выдумавший эту поговорку!

Если это действительно наикапитальнейший труд Патканова, то каков же должен быть не капитальный?! Об этом спросим другого ученого, именно Г. Мара, нынешнего профессора армянского языка в с.-петербургском университете. «Я – ученик Патканова», – заявляет г. Марр с гордостью. Защита наставника воспитанником достойна похвалы, но и это недурно сказано: «достоин воспитатель побоев, когда воспитанник плох».

Г. Марр хотя еще не приобрел известности проделками в роде паткановских, чего и не дай Бог, но во всех других отношениях он идет по стопам его: ужасно петушится, как бы грозясь «не пропустить птицы на небесах над собою и муравья на земле под собою». Про-смотрите-ка его беседу с Акакием Церетели и вы увидите, как спесиво, словно пава, вы-ступает он вперед, бахвалясь своей ученостью, с каким апломбом трактует, причисляя себя к сонму наиученейших людей. В последнее же время г. Гольмстрем рисует нам его чуть ли не восходящим светилом на горизонте науки. Увидите, что после этого «неба не хватит ему на шапку, а матери-земли на лапти». Хотя все это как-то напоминает пословицу: «куда конь с копытом, туда и рак с клешней». Но, впрочем, нам-то какое дело? Пусть рак тянется за конем, мы же сделаем свое.

По мнению Марра, если существуют какие-либо зачатки культуры в Грузии, то чуть ли не по милости армян. «Вздумай грузины отрицать это, полкультуры их, грузин, сгинет», – говорит это вновь восходящее светило науки. Быть может, это верно, не будем и в этом ему возражать, так как мы и не думали заниматься праздным вопросом о том: грузины культурнее армян или наоборот. Пусть трактуют о подобных вещах бездельники, мы же далеки от такого пустословия. Мы хотим лишь сказать, что когда такие ученые, как Марр, проповедуют подобные вещи, то должны подтверждать слова свои доказательствами.

Г. Марр коснулся своим острым мечом даже нашего языка. Обилие слов в языке – признак обилия понятий в народе, и когда исторические обстоятельства приводят в соприкосновение один язык с другим, то слабейший оставляет на себе отпечаток влияния более культурного языка.

Неужели с этой целью, с таким намерением г. Марр говорит нам, что грузинский язык усвоил себе много армянских слов, и тем как бы издалека намекает, что это еще один довод в пользу культурности армян и влияния их культуры на грузин!

Стань – «банаки», «спетаки» – белый, «жами» – время, «калаки» – город, «сенаки» –келья, «карги» – хороший, «тцеси» – порядок, «матианэ» – летопись, «пативи» – почет, «тчешмарити» – истина и много других слов – все чисто, мол, армянские, вошедшие в состав грузинского языка. Может быть, это справедливо, но Бог ведает – грузины ли позаимствовали эти слова у армян или наоборот. Мы здесь не будем утверждать ни того, ни другого. Только нас удивляет так категорически высказанное мнение о том, о чем еще ба-бушка надвое сказала, и почему Г.Марр повел такие разговоры?

Напротив, если только г. Ленорман достойный доверия ученый, если только лингвист Эжен Бурнуф пользуется, как уверяет Г. Ленорман, в подобных случаях действительно авторитетом, то почему г. Марр не обратил внимания на них, если не для того, чтобы довериться их мнению, то для возбуждения сомнения в том, о чем он сам выразился так ка-тегорически и решительно?

Ленорман говорит: «положительно установлено, что большая часть этих (грузинских) слов относится к персидскому языку и вошла в состав грузинского сравнительно недавно и не по необходимости, а в силу исторических обстоятельств. Остальная же часть грузинских слов существует с давних времен и, достоверно можно сказать, носит грузинский характер, как это нам доказал великий лингвист Эжен Бурнуф».

О древнейших временах грузинского царства и культуры его упоминается в ассирийских клинообразных надписях еще в 1300 г. до Р.Х., как это ясно увидим ниже, об армянах же и помину не было до конца YII в. до Р.Х. А если уже зашла речь о языке, то разве не более основания предположить, что армяне позаимствовали от грузин слова для пополнения недостающих у них?

Допустим даже, что все это е так, что это предположение ошибочно и что нет на то ника-ких доказательств. Ученый Гетериас, знаток грузинского и армянского языков, – не ученый же шарлатан! И он, однако, высказался, что не мог ясно понять внутреннего значения армянского языка, пока не выучился грузинскому, так как многие корни армянского языка состоят из элементов грузинского, и без этого языка невозможно было их объяснить. Высказанное г. Ленорманом и Раульсоном мнение, что вторжение армян в Армению (в конце YII в. до Р.Х.) поглотило много чего алародийского (грузинского), усиливает доказатель-ство мнения, высказанного и Гетериасом, и хотя на этом основании, по крайней мере, г. Марр должен был усомниться в своих суждениях, а не издавать приказа, что это должно быть так, как ему угодно и как он наставлен в том своим ментором.

За все, сказанное г. Марром, мы не дадим гроша медного. Обогащение языка чужими словами скорее может возвысить, нежели унизить нацию. Русское слово «очаг» и наше «од-жахи» – монгольское слово, «башка» происходит от татарского или персидского «баш» (Слова «очаг» и «башка» происходят от азербайджанских слов «оджаг» и «баш» – Ибрагим), «сакля» – грузинское слово «сахли», «религия», «профессия», «поэзия», «лите-ратура» и тысячи подобных слов – все заимствованы из других языков, но что же из это-го? В английском языке почти половина слов французских. Пусть ка, однако любой грузин или армянин попробуют похвалиться своими чистыми, якобы самобытными языками перед англичанами и доказывать им, что языки их стоят выше английского! Правда, повод к подобному разглагольствованию г.Марру подал другой, но ему подобало знать, что рас-суждать об этом – значит толочь воду и больше ничего.

Г. Марр и в другом отношении делает попытку прогуляться насчет нас, как будто он име-ет на нас зуб и мстит за что-то, Давно он грозится: дайте лишь время, я изорву в клочки вашу пресловутую поэму «Барсовую Кожу» (Вепхис-Ткаосани); я предполагаю, что в Англии есть-де манускрипт, найду его и докажу вам, что пресловутая эта поэма ваша пе-реведена, или заимствована оттуда. О, великий Руставели, о, гордость наша! Ты оказыва-ешься простым воришкой, подобно армянским пройдохам книжникам, выдал чужое за свое! А мы-то тебя каким великим человеком считали! Гордились твоим именем и славой! Г. Марр, которому, как самомнящему ученому, сам черт не брат, не простой же смертный, чтобы напрасно пригрозить и не знать, что «слово, как стрела, спущенная с тетивы, не может вернуться назад». Погрозился и вот… с того дня прошло уже семь-восемь, если не больше, лет, но угроза осталась угрозою. Г. Марр отлично знает, какое бесценное сокро-вище для нас поэма «Барсовая кожа» (Вепхис-Ткаосани), отлично знает, какая она опора для нашего народного самолюбия, гордости, Следовательно, если кому нужно нанести смертельный удар и отнять у нас опору нашей славы и гордости, то лучше всего подойти именно с этой стороны. Если не этим, то каким душевным побуждением, с психологической точки зрения, можно объяснить такую невоздержанную угрозу и бахвальство учено-го?

Пристойно ли, не имея еще в руках никаких данных, не рассмотрев их и не зная наверное – существуют ли они где-либо на свете, предать поруганию истинно великого человека того или другого народа, оскорбить почти святая святых его, которым он восторгается и которым он не налюбуется в продолжение почти семи-восьми столетий? И все это проде-лать на основании лишь того, что профессору Марру приснилось, что в Англии существу-ет какой-то манускрипт, в действительности не существующий!

Пристойно ли потрясти, пошатнуть фундамент славного памятника, в который народ вложил свое горе и свою радость, свою душу, свои лучшие помышления, чувства?!...

Пристойно ли? Еще раз повторяем, – будь у г. Марра в руках данные, кто осмелился бы пикнуть слово, – кто пошел бы против истины?! Но если бы истина и причинила нам горе, мы почтительно и с благоговением склонили бы голову пред нею. Но дело в том, что про-фессор в глаза не видел документов, да и как мог видеть то, чего нет на самом деле и что лишь существует в разгулявшемся воображении г. профессора! И несмотря на это, все-таки он решился сказать: «задам же я вам трепку! Мне так пригрезилось, во сне я видел, что те данные существуют в Англии». Если действительно все это не пригрезилось ему, то где же обещанные им документальные данные? Что их поглотило? Если они не могли быть найдены, то где же тот же благородный порыв, достойный вполне истинного учено-го, заставляющий сознаться: «ошибся и каюсь». Правда сказано: «От совы нельзя ждать соколиных птенцов».

Ну как не возмутиться таким нахальным и непростительным поступком?! Хотя опасаемся, но все таки скажем: неужели такой великий ученый, каким, вероятно, г. Марр считает се-бя, не сказал правды? И если не сказал, зачем он так поступил с нами? Зачем было обра-щаться к нам с такою смелою угрозой, а если уж он погрозил, то почему не исполнил уг-розы своей? Какой интерес г. Мару силиться вырвать у нас из рук наше сокровище и с этой целью замахиваться тупой и зазубренной шашкой? Ради чего, не имея в руках ника-ких данных, в силу только своего собственного соображения, он старается лишить нас по-эмы «Барсовая кожа» (Вепхис-Ткаосани)? Кому этот народный памятник достоинств грузин служит бельмом на глазу, что г. Марр с таким самоотвержением старается снять его? Отгадайте вы сами, мы же давно знаем, что «бык, привязанный около другого быка, пе-реймет от него или цвет, или нрав».

Стр.| 1 | 2 | 3 | 4 | 5 |