Но война в Азербайджане продолжалась. Нагорный Карабах стал эпицентром человеческого горя, мужества, самопожертвования. Время и Бог разберутся в том, что происходит в Нагорном Карабахе вот уже в течение этих лет. Появятся официально признанные выводы и анализ событий, историки, юристы, политологи дадут свои оценки, и они найдут отражение в общественном мнении республики и всего мира. Но сейчас, каждый день, каждый час проливается кровь, которая не дает покоя, будоражит человеческое воображение, кровь, которая каждой каплей отзывается в сердце человека любой национальности. И дело не в том, что я не могла принять страдания именно Азербайджана и его народа. Народа, по сути своей воинственного (при всем этом никогда и нигде Азербайджан воевал на чужой территории?!), трудолюбивого, доброго, до самозабвения почитающего традиции своих отцов и дедов. Дело в том, что наше поколение воспитывали действительно в антивоенном духе, на примере Второй отечественной войны мы хорошо видели ее ужасы. Но при этом нам вдалбливали понятие советской армии, как самой справедливой, самой непобедимой. И вот мы, целое поколение, разделились на тех, кто “за” войну в Афганистане, и на тех, кто “против”. Видимо, так я и оказалась на отечественной войне Азербайджана среди тех, кто в принципе против войны. Остановить это безумие можно было только личным участием: рассказывать, печатать, кричать о том, что же такое война на самом деле, и как она проходит через судьбы отдельных людей. В начале января мне позвонили из Баку: “...3аур погиб, Ровшан погиб, Натиг погиб, Эльданис погиб, Эльдар пропал без вести, Намик ранен...”. Я приняла решение снова лететь в Нагорный Карабах.

По каким-то причинам авиарейс Рига—Баку тогда отменили (позже выяснилось, что на месяц), и мне пришлось добираться через Москву. Лично для меня это была трагедия: после моей работы в Москве в 90—91 годах в посольстве Латвии я этот город не воспринимала. Невообразимо грязный с тусклыми, озлобленными жителями. Тогда и до сих пор меня поражает особенно, что возле буквально каждой станции метро стоят старушки и продают .водку. И весь ужас в том, что я понимаю, почему они вынуждены этим заниматься — скромная прибавка к пенсии. По-моему, это национальная трагедия русских женщин, всю свою “советскую” жизнь они страдали от пьянства мужей, а теперь, на старости, принуждены торговать той самой проклятой водкой. И им стыдно смотреть людям в глаза, и мне стыдно смотреть в глаза им. И вообще находиться в Москве мне страшно и противно.

Спасало меня азербайджанское посольство в Москве, по возможности, они всегда помогали мне добраться до Домодедово и решить проблему с билетами, одно время билет Москва—Баку я могла приобрести только в Москве. Теперь в Риге есть фирмы, обслуживающие авиапассажиров по любым маршрутам, даже можно лететь в Баку через Лондон, конечно, разница лишь в цене.

В этот раз в Баку вылетала небольшая группа представителей различных министерств Азербайджана, пытавшихся решить в Москве ряд экономических вопросов. К слову сказать, улетающих в возмущении: Москва и сама не решала вопросы и им не позволяла решить их самостоятельно. Мне удалось попасть с ними в депутатский зал для регистрации и посадки в самолет. Но вылет задерживался, все разбрелись кто куда, кто в буфет, кто покурить. Я .не смела отойти от своего багажа, я снова .везла в Баку две пачки газет по сто штук где были мои статьи с фотографиями из Карабаха. Я надеялась раздать эти газеты солдатам, о которых я писала, и чьи фотографии там напечатала. Милиционеры в зале ожидания пристально смотрели на пачки газет, но подходить пока не решались, думали, может, я сама отойду в сторону, и они разберутся, что же я везу. “Нет, думаю фиг вам, только попробуйте тронуть меня!”. Сижу, как курица над цыплятами, в напряжении. Вдруг кто-то ставит на мои пачки портфель, видавший виды, если так можно выразиться. Я обомлела от такого нахальства. Смотрю, стоит тип в зимнем пальто, зимней шапке, разговаривает с друзьями и совершенно не замечает, что вокруг. “Немедленно уберите .ваш портфель с моих газет” — прорычала я. Мужчина отмахнулся от меня: “Не мешайте!”. С меня, наверное, дым пошел, я схватила его портфель и поставила на пол. Через несколько минут мужчина спохватился и стал искать свой портфель, — там, мол, документы. Я не умолчала и высказалась на тему, что даже ваши документы вы не имеете права ставить на мои газеты. Он тоже не смолчал, что, мол, пускают здесь всяких в приличное место и, уходя, выдернул из пачки газеты, мол, надо еще посмотреть, что она тут везет.

В какой-то мере я действительно выделялась внешним видом: джинсы заправлены в солдатские кирзовые ботинки (эсэнговские, высокие, со шнурками и заклепками), темно-зеленая куртка, я ее купила специально для Карабаха, чтобы не привлекать внимания, снайперов, на голове кепка. Вроде бы все терпимо, но у меня была маленькая проблема. В первый раз, когда я приехала в Карабах, мои модные фирменные австрийские ботинки развалились от воды и грязи буквально за неделю, прямо на фронте. Конечно, ребята меня не оставили с босыми ногами и подарили настоящие, солдатские ботинки, из которых на фронте я не вылазила. Ну, а так как я снова летела в Карабах и чтобы не тащить много вещей, я их одела еще в Риге. Проблема как раз состояла, в том, что я их чистила настоящей ваксой, и в помещении, видимо, от тепла, ботинки восхитительно воняли ваксой и кирзой. Может быть, поэтому вокруг меня народ не толкался...

Наконец, объявили посадку в самолет, и через какое-то время я уже проходила во второй салон самолета. Вдруг мимо в первый салон протолкался все тот же нахальный тип в пальто. Ах, он еще и бакинец! Но как бы то ни было, самолет взлетел, набирал высоту, пассажиры расслабились, мои соседи привыкли к запаху моих ботинок. Вдруг во второй салон входит человек в авиационной форме, но... на погонах широкие золотые ленты, на лацканах золотые ветки, пуговицы с гербами... министр... подходит ко мне... Боже, тот самый, с портфелем... и говорит: “...вы та самая журналистка, я о вас слышал от фронтовиков, я читал ваши статьи, те газеты, что вы везете, — им нет цены. Пока я министр авиации Азербайджана, везде, где летают наши самолеты, вы будете летать бесплатно, вот мои телефоны, домашний, рабочий, правительственный...”. Вот таким образом я познакомилась с Адалятом Байрамовичем Алиевым, генеральным директором “Хава йоллары”, а по-простому, министром авиации Азербайджана. Действительно, после этого, не один раз выручал меня Адалят Байрамович. Возвращаясь с фронта, усталая физически и истощенная морально, я приходила, он поил меня чаем, а я рассказывала про фронт, про ребят, про госпиталя, как не хватает обмундирования, боеприпасов, продуктов. Потом я писала заявление с просьбой предоставить мне бесплатный билет, так там и писала: “разве может честный журналист выдержать такое повышение цен на билет?!”. А Адалят Байрамович подписывал: “...бесстрашному журналисту, Герою Азербайджана, предоставить бесплатный билет. Конечно, когда Адалят Байрамович был в командировках за пределами Баку, мне приходилось решать проблему с билетами самостоятельно и не бесплатно...

В определенной степени меня уже знали как журналиста в Азербайджане, доверяли, и в зону боевых действий я выезжала уже без сопровождения. Добираться из Баку до военных частей тоже было непросто. Пользоваться попутным общественным транспортом мне было очень тяжело — сумка с моими личными вещами, фотоаппаратура, пачки газет, около сотни отпечатанных фотографий для солдат. Поэтому я старалась пристроиться на военный транспорт, шедший непосредственно в войсковые части с грузом. Так и в этот раз, в январе, я должна была добраться до части, расположенной в Агдаме, а из штаба внутренних войск туда шла машина, везла картошку. Мне разрешили ею воспользоваться.

Из Баку до Агдама около четырехсот километров, ехать на грузовой машине примерно четыре—пять часов. Мы выехали из Баку в двенадцать и к вечеру должны были быть на месте. За населенным пунктом Кази-Магомед, его еще называют Аджикабул, погода резко испортилась. Пошел мокрый снег, потом появился очень сильный туман. Ехать можно было только со скоростью тридцать— сорок километров в час, потом быстро и незаметно стемнело, появился гололед. Наша машина чуть ли не пешком шла. Я себя странно чувствовала, все казалось ирреальным, встретившаяся на дороге авария заставила нас быть еще более осторожными, напряжение дошло до высшей точки, у меня резко поднялась температура.

Когда мы все-таки добрались до военной части, было уже два часа ночи. Я то ли спала, то ли была без сознания, в машине не работала печка, и всю дорогу от постоянного холода я под конец его уже не ощущала. Меня буквально сняли с машины, отнесли в медсанчасть. Прибежали мои друзья, врачи, майор Мамедов, начальник медслужбы. Все сошлись на том, что мне надо согреться и выспаться. Для “согрева” мне, конечно же, предложили тутовую водку, а место для сна—в кабинете начальника медслужбы. Наутро мне стало еще хуже, температура не спадала, и врачам пришлось дать мне уже более серьезные лекарства, антибиотики и все что положено при простуде. Мы сошлись на том, что у меня обыкновенный грипп. Первые дни меня постоянно навещали: то ребята придут за газетами и фотографиями, так как новость о том, что я приехала и лежу больная в медсанчасти, уже разнеслась по подразделениям, то командир полка Бахтияр Абдуллаев лично принесет мне банку домашнего варенья, то военные журналисты приедут меня навестить. Но... прошло три дня, а мне не становится лучше, наоборот, температура меньше тридцати восьми не опускается, аппетит пропал полностью, слабость. Я и военный врач все еще были уверены, что это такая тяжелая форма гриппа — кашля никакого нет, просто сгораю от температуры. Дни шли, температура держалась, я никак не могла понять, что со мной, я стала .капризна, измучилась сама и замучила окружающих. Наконец, наступил день, когда я совершенно четко поняла, что если что-то не предпринять, то я умру: меня уже трудно было узнать, я сильно похудела, и любое движение повергало меня в сильный пот, через какое-то время от бессилия я уже не могла двигаться. Бахтияр Абдуллаев, командир, вызвал из Агдамской больницы скорую помощь. Врач приехал и сразу определил — крупозное воспаление легких! Пневмония.

Диагноз напугал всех — ни в больнице, “и в военной части не было необходимых лекарств, ввиду запущенности болезни нужны были очень сильные лекарства, и немедленно. Даже для того, чтобы меня эвакуировать в Баку, было необходимо время — вызвать вертолет, доставить меня к нему, потом в Баку лететь только на рассвете. А эта ночь могла для меня стать последней, как определили врачи, я держалась только благодаря своему сильному сердцу, ведь температура сорок и восемь держалась уже двое суток. Я умирала. По рации врачи связались с агдеринским госпиталем, доложили ситуацию начальнику госпиталя. Курбан Джамалович Курбанов вышел на связь в Баку: если в течение тридцати минут вертолет с лекарством вылетит, то он еще, возможно, успеет долететь сюда до наступления окончательной темноты (вертолеты не могут летать ночью). Командующий воздушными силами, тогда это был В. Кравцов, обеспечил вылет вертолета, который садился в Агдере уже при свете прожекторов. Лекарство при везли, и необходимо было делать уколы каждые четыре часа. Майор Мамедов буквально не отходил от меня, все ждали наступления кризиса. Через восемь часов, на рассвете температура упала до тридцати семи и шести. Наступил перелом. Мне спасли жизнь.

В течение трех недель я набиралась сил. Курбан Джамалович навещал меня, привез рентгеновские снимки, которые мне делали во время болезни, — на память и целый ящик мандаринов! Помню, как я сидела на кровати, обложенная подушками, на коленях ящик с мандаринами, который я не выпустила из рук, пока все не съела. Вскоре я уже выезжала на позиции, мне было необходимо нагнать время, упущенное по болезни.

Однако обстоятельства требовали моей срочной поездки в Ригу. Газета “Латвияс лайкс”, где я еще была редактором, выходила по четвергам. И каждую среду, если я находилась в Риге, мне было необходимо контролировать ее выпуск, то есть прослеживать весь технологический процесс и, если возникают какие-либо проблемы, их решать. Макет газеты бывал готов часов в восемь вечера, и только после этого его можно было передавать в типографию для печати, а до поступления макета в типографию я должна была находиться у себя в редакции.

Так было и в тот день, третьего февраля. Примерно в шесть часов вечера я вызвала своего водителя и попросила его сходить в кафе, купить гамбургеров. Он пошел, а я вспомнила, что не сказала о минеральной воде. Надо догнать, думаю, а то сам не догадается! Выскочила на улицу, смотрю, Петр заворачивает за угол. Только хотела его позвать, как слышу, что кто-то рядом ругается. Поворачиваюсь — стоят два парня. В темных коротких куртках, вязаные шапочки надвинуты на глаза. Говорят что-то на непонятном языке и слышу, как торжественно прозвучало “аястан”. Я набираю воздуха, чтобы сказать, если вы, мол, что-то имеете против меня, то переведите, чтобы я поняла, по крайней мере. И дальше все, как в замедленном кино, — один из них вытаскивает руку из кармана и направляет ее в мою сторону, прямо на меня. Яркая вспышка. Звука я не слышу, но мое сознание отмечает, что в меня стреляют. Я чувствую, что бегу. Влетаю в подъезд и слышу звук выстрела. Забилась в углу и думаю, все, сейчас зайдут и в упор застрелят. Слышу их топот, вот, они забегают. Я закрыла лицо руками и... слышу: “Таня, что случилось?!”.

Это Петр, завернув за угол улицы, где расположена редакция, услышал звуки выстрелов и помчался обратно, почувствовав неладное. Оказывается, когда он выходил из редакции, заметил на противоположной стороне двух парней, наблюдавших за окнами (редакция была на первом этаже). Но, подумал, мало ли... Петр помог мне войти в кабинет, у меня от страха подгибались ноги, потом хотел посмотреть, где те парни. Но я очень боялась и потребовала, чтобы он остался со мной. Кто-то из жильцов домов видел, что произошло, и вызвал полицию. Полиция приехала моментально, нашла две пули. Первая попала в стену здания и рикошетом отлетела в сторону, повредив легковую машину, вторая попала в косяк двери подъезда. Привели служебную собаку, может быть, она найдет следы преступников, но следы были только до угла, а там, видимо, их ждала машина. Прокуратура возбудила уголовное дело по факту покушения, но и только.

Следователь расспрашивал меня, есть ли враги или, может быть, я кого-нибудь подозреваю. Что я могла сказать, лишь то, что, пока я ж стала печатать статьи из Азербайджана, никто никогда на мою жизнь не покушался, тогда я никому не мешала. Но, конечно, никаких конкретных фактов, кроме угрожающих записок, у меня не было. Все газеты в республике напечатали о происшедшем событии, снова появились различные версии вокруг моего имени, кто-то печатал, что это пытались отомстить армяне, кто-то додумался до того, что, мол, я надоела азербайджанцам или “много, попросила от них”, и они решили от меня избавиться, а кто-то напечатал, что я сама в себя стреляла...

Моя мама была в ужасе от всего происшедшего и требовала, чтобы я прекратила ездить в Азербайджан и печатать оттуда статьи... Моя милая мама, она была уверена в моей правоте, верила и понимала то, о чем я рассказывала, плакала над фотографиями Ходжалы, вздыхала, когда я показывала фотографии уже погибших солдат. Я не знала, какими словами ее убедить, призвать к спокойствию. Я понимала, как ей тяжело физически и морально: заботиться о внучке и каждую минуту волноваться о дочери. А тут еще газеты, телевидение, искусственно создаваемое “общественное” мнение. Но мама не сдавалась, наоборот, она вырезала мои статьи из газеты и рассылала своим старым друзьям и знакомым по всему бывшему СССР. Некоторые отзывались с благодарностью, и тогда мама, пытаясь меня поддержать, показывала эти письма. Но после покушения в Риге ее душа не выдержала, и она потребовала, чтобы я перестала “испытывать судьбу”. В общем, мы даже спорили, но наши раздоры кончились неожиданно. По новостям “Останкино” передали, что армянские формирования заняли Агдеря. Сердце мое зашлось. Я сообщила маме, что завтра улетаю, мама молча помогла мне собраться.

Был уже март, армяне пытались перейти в крупномасштабное наступление на Агдеринском направлении. Постоянным атакам в этом районе подвергались села, имеющие стратегическое значение, — Члдран, Вагуаз, Атерк, Драмбон. Шли жестокие бои, силы наших солдат таяли, не хватало боеприпасов, бензина, запчастей. В республике шла мобилизация, набирали мальчишек — две недели на учебном полигоне и в бой. Боевая обстановка совершенно не позволяла “перевести дух”, накопить силы. Армяне рвались к Агдеря, город, который они называют Мардакертом, они уже заняли основные села. Агдеря — Белое ущелье... Азербайджан напряженно замер: отдадим или отстоим?! Население покинуло город из-за постоянных обстрелов армянами из системы "Град" (по-моему, это та же самая известная всем "Катюша"). Военный госпиталь переехал в безопасную зону, остались войска и полицейские посты на дорогах. Напряжение, казалось, передалось и безмолвным улицам, разрушенным обгоревшим домам и даже ветру, разгонявшему дым пожарищ...

Линия обороны азербайджанской армии проходила через село Мехманы, были собраны последние силы — пограничники, курсанты, военная полиция. На одном из участков командовал полковник внутренних войск Теймуров Захид. Это профессиональный военный, грамотный и интеллигентный офицер. В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое февраля полковник поехал на позиции проверять посты и взял меня с собой. Ночью я не могла фотографировать — фотовспышку бы заметили с позиций противника, поэтому я поехала просто морально поддержать ребят. В тех местах тогда выпало много снега, и передвижение без утоптанных тропинок требовало терпения и физических сил. Полковник Теймуров, его телохранитель и я в сопровождении командира роты пошли проверять посты. Представьте, прямо в снегу, подпирая деревья, мокрые и обмороженные, не имея никакой возможности согреться, стояли мальчишки всю ночь. Честно говоря, я не знала, какими словами можно бы было их “поддержать”. Ведь это всего лишь были бы слова, после которых я бы все равно ушла, оставив их там же, в снегах. Я молча раздавала сигареты, но они искренне радовались именно мне: “...вы пришли сейчас, к нам, сюда..!”. Господи, какие же они еще дети! Утром ожидался бой. Кто из них останется в живых?

Однажды, в одном из разговоров в Москве, в ответ на мои рассказы мне сказали, что Азербайджан сам виноват, что из-за какого-то куска земли, даже пусть в справедливом требовании, уничтожает безвозвратно генофонд своей нации... Смысл сказанного был в том, что, мол, сейчас надо уступить, а потом, когда изменится политическая обстановка в лучшую сторону или вернуть свои земли, или как-то бескровно, мирно все “устроить”. Что человеческую жизнь никогда не вернуть назад. Я не смогла тогда ничего ответить. Но теперь, по прошествии времени и испытаний, думаю, имею собственное мнение. Если один раз махнуть рукой на “кусок земли” своей Родины, то не успеешь оглянуться, как твоя мать будет стоять возле станции метро и продавать водку. На пропитание. В чем тогда будет заключаться смысл жизни у “генофонда нации”?!

Начался бой за село Мехманы. Мы несли жестокие потери, кончались патроны. Доставить их не могли, так как дорога проходила через открытую местность и полностью обстреливалась. Снайперы не давали поднять голову. Нам пришлось отступить. Это было девятнадцатого февраля. День моего рождения. Войска отошли и закрепились на горе Касапет и вокруг нее. Местность давала возможность держать длительную оборону.

Из Агдама через Поправенд проходила дорога в Агдеря. От этой трассы уходили дороги на Джаньятаг, Гюльятаг и через Калачалар, на Маниклы. Армянские формирования стремились захватить эти высоты, которые давали им возможность одновременно выйти на Агдамское и Агдеринское направления. Пока эти высоты были у нас, еще была надежда остановить армянское наступление. Я тогда находилась в части, дислоцированной в Агдеря, И оттуда выезжала на различные направления. На машине, везшей продукты, решила добраться до высот Джаньятаг и Гюльятаг. Они расположены рядом, но одна из них выше другой.

Честно говоря, такой ужасной дороги, как туда, я не видела ни до, ни после. “Эх, дороги, пыль, да туман, холода-тревоги, да степной бурьян...”. Военные водители, это люди особые. Для них нет слова “не могу”. Они должны ехать и под обстрелом, и по заминированным дорогам, и без запчастей, и без бензина. Они должны ехать, и они едут даже туда, где нет дороги проехать невозможно. Туда везут хлеб и патроны, а обратно — погибших и раненых. Низкий поклон вам, военные водители!

Мы приехали на Гюльятаг, я раздавала ребятам газеты. К этому времени я уже возила на фрнт не только мои газеты из Риги, но по пути захватывала и бакинские, все ребятам развлечение. Вдруг слышим взрыв. Случилась трагедия: в разведроте была девушка, она отошла чуть в сторону и подорвалась на мине. Видимо, ночью армянская разведка приходила. Все были потрясены, Гюлю уважали как сестру, пришедшую на войну отомстить за своих брата и отца. В Барде у нее остались мама и сестренка. Нам пришлось отвезти Гюлю вниз. Я никак не могла успокоиться, и часа не прошло, как мы с ней разговаривали,— я подарила ей свою расческу. Пожалуй, именно тогда впервые я для себя назвала эту войну Отечественной войной Азербайджана: уже девушки занимали места своих братьев и отцов для защиты своих матерей, своего Отечества.

В районе Маниклы была стратегическая высота 1462. На ее вершине и находились наши позиции. Каждый день было необходимо поднять туда продукты, патроны, батареи для рации. Эта гора была достаточно крутой, а со снегом ее покорение превращалось в долгую, мучительную дорогу вверх. До определенного момента мне и в голову не приходило взойти туда. Но однажды этот момент настал. Я узнала, что на одну из дорог пойдет группа разведчиков с саперами на разминирование. Я увязалась с ними.

Все шло спокойно, мы ступали след в след, я фотографировала. Но находясь в цепочке, из-за спины впереди идущего много не нафотографируешь... Забывшись, я рванула вперед, чтобы обежать сапера и снять его спереди. Сапер замер, я подумала, что он встал, чтобы я могла его спокойно снять. Но тут я услышала его слова в мой адрес: “...дура, стой, не шевелись!”. Меня бросило в жар. Теймур, выставив вперед миноискатель, стал продвигаться ко мне. Через два метра он обнаружил противопехотную мину. Командир разведроты, предварительно отматерив меня, изгнал из группы и в сопровождении солдата отправил обратно в тыл. Проходя мимо одного из командных пунктов, откуда отправлялись группой на высоту 1462, я встретила своих знакомых: Гусейна Худавердиева, Натика Аликперова, Чингиза и Эльдара Меликовых я знала еще с моей первой поездки на Сарсангское водохранилище. Давно не встречаясь, тем не менее я была наслышана о них — бойцах ОМОНа, а они обо мне. Какое счастье встретиться на войне со своими друзьями, живыми и здоровыми! Сейчас у них была задача подняться наверх и ожидать предполагаемого наступления. Я загорелась! “Можно мне с вами!”. Но ребята стали говорить, что они идут не сейчас, не совсем туда и в общем мне никак с ними нельзя. Все выглядело культурно, и я от них отстала. Когда отошли, сопровождающий меня, солдат, ухмыляясь, перевел мне, о чем ребята переговаривались между собой: “...ну как мы ее возьмем с собой. Она туда не поднимется, посмотри, какая у нее комплекция, что, нам на себе ее нести?!”.

Я “озверела”. Ах так, думаю, посмотрим! Нашла командира батальона, чьи солдаты стояли на позициях на этой самой высоте, Азада Багирзаде. Не давала ему покоя, пока он не сказал, что если командир полка разрешит, то он не будет возражать, чтобы я попыталась туда подняться. А командир полка был мой хороший друг Бахтияр Абдуллаев: “Таня, официально разрешить я тебе не могу. Но и мешать тебе не буду. Если что-нибудь не так, то я ничего не знал!”. Должна сказать, что; учитывая внутреннюю обстановку, очень напряженную психологически, это был смелый поступок.

Когда рассвело, Азад Багирзаде (комбат), Шамиль, солдат разведроты, и я начали подъем на высоту 1462. Наверно, многие будут смеяться, нашла, мол, себе Эльбрус, но я лично горжусь, что все-таки поднялась туда. Какой ценой! Исключительно из вредности характера: идешь все время вверх, смотришь только под ноги, а ноги с трудом находят точку опоры, потому что снег выпал на листья, траву, и когда ступаешь, то ноги скользят в разные стороны. Только пройдешь кусочек, но вот поскользнулся и вниз, чуть ли не на исходные позиции. Хорошо, если зацепишься руками за какой-нибудь куст, а иначе падаешь и стукаешься обо все, что спрятано под снегом. А это и коряги, и камни. Но потихоньку, с передышками мы дошли до верха. Этот совместный путь сблизил нас с Азадом и Шамилем, и мы уже навсегда остались друзьями.

Когда мы ввалились в землянку, все растерялись, нас никто не ждал. Но как все обрадовались! Новость о том, что сюда, на высоту, поднялся журналист, мгновенно облетела все землянки, ребята заглядывали к нам: “Так, значит, правда, действительно пришла!”. Отдохнув, вышла к ребятам, они уже “почистили перышки” и готовились к фотографированию: для yих это был праздник. Все они в принципе меня уже знали заочно и были уверены, что рано или поздно получат свои фотографии. Бели, конечно, останутся живы. Меня постоянно спрашивали, как вы сюда попали? А вы разве не видели, меня на вертолете сбросили, смеялась я. Надо ли говорить о том, как мне было приятно, там, на высоте, встретить моих друзей, кто сомневался в моих силах (помните, .ребята из ОМОНа).

Однако праздник наш быстро кончился. Поступил приказ сгруппироваться и быть готовыми к атаке. Но людей мало, из необходимых 200 человек всего сто двадцать — сто сорок. Проход возможен только по минному полю, ребятам придется пройти по тому месту, где вчера на мине подорвалось трое их друзей. Снег на этом месте красного цвета... Но приказы не обсуждают, и комбат повел своих мальчишек.

Не дойдя до назначенного места, пришлось залечь, нас стали обстреливать из крупнокалиберных пулеметов. Вперед пошла только группа разведчиков, где вскоре разгорелся бой, значит, наших ребят заметили. Хотели пойти им на выручку, но здесь армяне стали нас окружать. С боем пришлось отходить, а разведчикам сообщили по рации, чтобы возвращались .другим маршрутом. Атака не удалась. Настроение у всех сразу упало. Мне надо было возвращаться вниз, в штаб полка.

Спускаться, оказывается, еще труднее, чем подниматься. Сила инерции несет тебя вниз, и если не уцепишься за что-нибудь, легко сломать шею, поскользнулся и вниз кувырком. Мало того, что стукаешься обо все, так еще и весь мокрый от снега. Конечно, времени на спуск ушло меньше, чем на подъем. Внизу, в КШМ (командно-штабная машина) меня ждал командир полка. Бахтияр и радовался за меня, что я выдержала характер и поднялась, и был расстроен из-за неудачной атаки. Еще и новости прибавились, те разведчики, которые ушли вперед, попали в окружение, приняли бой, и на руках вынесли тело своего погибшего командира Альпереста Гусейнова. А им по восемнадцать—девятнадцать лет — Шамиль Алиев, Шакир Агаев, Йолчу Мустафаев, Габиль Алиев. Уже было поздно, одиннадцать часов вечера, и я стала искать машину, чтобы добраться домой, в часть.

Но не тут-то было. Со мной произошло самое странное приключение за все “военное” время. Вдруг по рации передают командиру: “Чаладзе машину не давать, на попутные не брать, пусть идет пешком”. Бахтияр Абдуллаев растерялся и попросил повторить приказ, он думал, что неправильно понял. Но полковник Сафаров, тогда заместитель Фахмииа Гаджиева, командующего внутренними войсками МВД Азербайджана, подтвердил приказ в еще более резких выражениях. Я и другие офицеры просто не знали, что думать. Мне предложили остаться на КШМ, переночевать. Наверно, я бы так и сделала, если бы по рации не сказали слова по-русски; — специально для меня: “Пусть идет пешком”. Я решила дословно выполнить приказ и пойти пешком. До Агдама было двадцать три километра. Я пошла. Майор Мамедов сказал, что хоть он и офицер, но прежде всего мужчина и не может отпустить меня одну ночью. И пошел со мной.

Ночь была морозной, хорошо было видно звезды, мы шли, разговаривали. Мой пыл потихоньку начал выходить, ноги уже еле передвигались. Как назло, ни одной машины не появилось, ни попутной, ни навстречу... Вдруг залаяли собаки, слева на ночевку расположилась, отара овец. И вот эти здоровые волкодавы набросились на нас, лаяли, прыгали, у одного аж пена из пасти. Я от страха чуть сознание не потеряла. Майор выхватил из кобуры пистолет и стал стрелять в воздух. Вдруг собаки убежали, наверно, их позвали пастухи. Мне прибавилось сил, и от этого места мы чуть ли не бежали. Часа в три вышли на трассу, я уже жалела, что не осталась в Маниклы, идти дальше не было сил. Вдруг навстречу машина, единственная за все время, она ехала в сторону Агдеря, и мы даже не пытались ее остановить. Кто в такое время остановится — побоится. Но она остановилась сама; “Не понял?!” — раздался голос. Это оказался комбриг агдамской бригады Министерства обороны Азербайджана, полковник Талыб Мамедов. Я подошла к машине, хотела поздороваться, объяснить. Подошла и... разрыдалась.

Нас посадили в машину, в тепле меня разморило, и я уснула. Привезли в полк, где я располагалась, зашла в свою комнату, закрылась, никого не хотела видеть. С трудом верила в произошедшее. Почему?! За что меня так жестоко проучили?! Объяснение было только одно — мне не доверяли и сознательно, используя свое служебное положение, дали мне это понять. Я встречалась раньше и с Фахмином Гаджиевым, и с его заместителем Сафаровым, как правило, в теплых кабинетах. Я видела и понимала, какая сложилась обстановка во внутренних войсках, когда там стал командовать полковник Гаджиев, за год из сержанта бывшей советской армии, ставшего полковником, командующим. Офицеры патологически боялись его гнева, никто никогда не смел возразить, даже в виде очевидных несправедливостей, даже ради пользы дела. Но, думала я тогда, может быть, на войне так и надо, может быть, он прирожденный полководец, талант. (Помню, я даже высказалась на эту тему где-то). Раз он занимает в республике такой пост, значит, и для меня он всего лишь командующий. И если он меня не принимает, не доверяет, значит, это наше с ним общее горе. Наверное, я должна была обидеться, собраться и уехать. Но тогда он мог бы оказать, вот, видите, поняла, что ее разоблачили, и сбежала. Я не могла этого допустить. Вот я, вот моя работа, вот моя судьба, пусть будет что будет, а я буду продолжать работать так, как я это понимаю. Позже мне еще приходилось сталкиваться с людьми, которые мне не доверяли. И я благодарила тех, кто высказывал мне в глаза. Только странная была закономерность. Мне не доверяли лишь те, кто сам .никогда не был на позициях и в боевых действиях.

В Баку служи и сплетни разрастались, как снежный ком: “...нас обманывают! Агдеря давно сдали! Карабах продали армянам, наших сыновей убивают, как баранов. Общественно-политическая ситуация в республике накалялась, политические лидеры разных партий спешили разыграть карабахскую карту, только ухудшая, дестабилизируя своими выступлениями ситуацию в Азербайджане. Указом президента Абульфаза Эльчибея введено чрезвычайное положение. Однозначно все это отражалось и на армии: нарушилось материально-техническое обеспечение, моральный дух солдат был подавлен. Не было ничего удивительного в том, что войска уже оставили линию обороны на Касапете. Армяне вышли на населенный пункт Ортакенд, последний, перед Агдеря.

Но в том-то все и дело, что наступали не столько армяне, сколько русские регулярные части Закавказского военного округа, дислоцированные под Ереваном. Нашим солдатам удалось отбить одну из атак, и у убитого офицера нашли копию письменного приказа на русском языке, что батальон такого-то полка направляется в Степанакерт и поступает в полное распоряжение Роберта Качаряна, командующего “силами обороны “НКР”. У других погибших русских солдат были найдены листовки с изображением, например, старой женщины, армянки. Фотография и под ней напечатано: “Мелкумян Фируза Аракеловна, 70 лет. Проживала в Сумгаите”. Далее: “Убили дома, 29 февраля, в шестнадцать часов. Сначала ее избили, тело разрубили многократными ударами топора. Ее крики были слышны на весь микрорайон, но никто не пришел на помощь”. Эти листовки на русском языке служили агитками для русских солдат, что они, мол, выполняют “священную месть”. Вот уж изощренное изобретение!

Агдеря постоянно обстреливали, снаряды разрывались все чаще и ближе. Уже практически все были эвакуированы, вывезена техника. Из нашей части остались лишь комбриг Теймуров, начальник штаба, связисты, врачи. Замкомбрига по технико-материальному обеспечению волновался за машины, которые из-за поломок не могли уехать. Он приказал в каждую машину поставить по бочке с бензином, чтобы в последний момент поджечь — не оставлять же врагу. Нам, оставшимся, раздали автоматы, объяснили, в каком направлении уходить. Никто точно ничего не знал, и слухи только нагнетали атмосферу. Ночью почти никто не спал, а если ложились, то не раздеваясь. В этот напряженный момент наши связисты сделали невероятное. Из осажденной Агдеря соединили меня с Ригой! Мама кричит по телефону: “...по телевизору сказали, что армяне уже заняли Агдеря”. А я в ответ доказываю: “Нет! Я же отсюда звоню! Расскажи всем, что мы еще держимся!”. Как будто в Риге это кого-то интересовало?! Но вот получен последний приказ и мы покидаем Агдеря, сломанные грузовики нам удалось утащить на буксире.

Прошло совсем немного времени, и распространилась страшная новость — армяне наступают на Кельбаджары. район, который не входит в состав НКАО. Его оккупация началась с двух сторон, из НКАО и одновременно с территории Армении, нарушив государственную границу Азербайджана. В результате этих стремительных действий судьба гражданского населения стала трагической. Все вертолетные площадки обстреливались, а прорвавшимся вертолетам не повезло, уже в воздухе, с людьми на борту их сбили армяне. Для беженцев осталась только одна дорога жизни — через Муровдаг, Омарский перевал еще был закрыт снегом, но люди шли. У них не было другого выбора.

Это был страшный исход: старики, женщины, дети. Пробиваясь сквозь снег и туман, обмороженные женщины несли детей, старики в полуобморочном состоянии несли пожитки. Подростки гнали скот. И счастье, что был туман, он мешал армянам вести прицельный огонь.

Тогда они предприняли попытку закрыть перевал — слева, прямо на дорогу выскочили два армянских танка Т-72. Они стали стрелять по безоружным людям из крупнокалиберных пулеметов в упор. Второй танк развернул башню и из орудия выпускал снаряды по грузовикам, которые 'на перевале, со стороны азербайджанских позиций, ждали беженцев, чтобы дальше их уже везти на .машинах. Так, один из снарядов попал прямым попаданием в уже отъехавший грузовик, полностью набитый беженцами... Три наших солдата, обвязавшись гранатами, взяв по гранатомету, ушли в туман, туда, к танкам. Первый уничтожили сразу — взорвали бензобаки, второму перебили гусеницу, и он крутился на месте, беспрерывно отстреливаясь из пулеметов. После удачного выстрела из гранатомета загорелся, открылся люк, и человеческие фигуры стали выскакивать из него. Но далеко они не убежали. Они остались там, на Омарском перевале навсегда, вместе со своими “консервными банками”. Навсегда, вместе с безвинно погибшими людьми, вся вина которых была лишь в стремлении спасти своих детей и спастись самим. Потом, когда сошел снег, сколько вокруг было найдено мертвых тел женщин, детей, и многие погибли не от пуль, а просто замерзли, ведь большинство были одеты лишь в то, в чем выскочили из дома...

Я была потрясена происшедшим. Сознание необходимости что-то предпринять, сделать полезное для этого измученного народа не давало покоя. Но возможностей у меня было очень мало. К тому времени в Риге закрыли газету “Лапвияс лайкс”, где я была редактором. Закрыли по финансовым причинам, по крайней мере, спонсоры объявили, что не в состоянии содержать и издавать газету. В другие редакции меня, известную “скандалистку”, не брали. Фактически я осталась без работы. Я обдумала свои возможности, что же я могу сделать в такой ситуации? И вот пришла мысль создать фронтовой альбом, где бы были опубликованы все мои фронтовые фотографии. Мне хотелось показать, как именно на своей земле, обильно поливая ее кровью, сражаются и умирают азербайджанские солдаты, в большинстве своем еще мальчишки, тонкошеие и неопытные. Всюду на фронте, где я появлялась, они окружали меня, упрашивая сфотографировать. Надо сказать, что до Карабаха я почти совсем не фотографировала и в начале моих первых поездок подобные многочисленные просьбы меня раздражали, выполняла я их с неохотой. Но часто случалось так, — возвращаясь, чтобы отдать фотографии, узнавала, что многие уже погибли. Только их взгляды, их надежды, их лица и улыбки оставались в моем фотоаппарате. Так возникло название “Карабах: война в лицах”. В этой книге, главным образом, должны были быть представлены лица людей на войне. Многих уже не было в живых, имена других неизвестны, и могло случиться так, что эта книга останется светлой памятью для семей погибших, а также для тех, кто остался израненным и искалеченным, ведь здесь они живы, молоды и здоровы. Смерти вопреки.

Когда оригинал-макет был создан, встал вопрос о том, как издать фотоальбом, у меня же не было абсолютно никаких средств. Фахмин Гаджиев, командующий внутренними войсками МВД республики, пообещал, что все расходы берет на себя и книга будет отпечатана к двадцать восьмому мая, государственному празднику, Дню независимости Азербайджана. Я передала ему оригинал-макет и со спокойной совестью вернулась в Латвию. Но наступил май, прошло двадцать восьмое число, а от доблестного командующего ни слуху, ни духу. Трудно сказать, сколько раз я звонила из Риги в Баку, как только он или его руководитель пресс-службы Фатьма Аббаскулиева узнавала, что звонит Чаладзе, то бросали трубку. Со мной просто не хотели разговаривать. Я не могла с этим мириться и вылетела в Баку.

Все мои попытки каким-либо образом связаться с Гаджиевым или Аббаскулиевой из пресс-центра были неудачными; они не разговаривали со мной по телефону, а на территорию управления внутренних войск, где они находились, меня не пропускали. Дело дошло до того, что я дежурила у ворот, чтобы остановить машину командующего, когда он будет выезжать или въезжать. Но мне пригрозили арестом. Голова моя шла кругом, я ничего не понимала, но пришла спасительная идея пойти на прием к министру МВД, которому формально подчинялся Гаджиев. К министру я не попала, но меня принял его заместитель Габиль Мамедов, В моем присутствии, после того, как я ему все рассказала, он позвонил Гаджиеву. Они переговорили на азербайджанском языке, и замминистра сообщил, что Гаджиев меня примет. Я помчалась в управление, меня пропустили, но в приемной я прождала еще несколько часов, пока Гаджиев меня принял. Сначала он стал мне говорить, что не понимает моих претензий, и почему я смею на него жаловаться?! Тогда я зловещим тоном стала требовать, чтобы он объяснился, иначе, пригрозила я, “вы меня знаете, я сотворю что-нибудь ужасное, не знаю еще что, но у вас будут проблемы”. И тогда он высказался, что не надо было в фотоальбоме ставить фотографии тех, тех и тех. Они, мол, недостойные люди. А вот кого надо поставить, я наоборот, не фотографировала, что его друзья очень достойные люди, а их карточек в альбоме нет!

Мне стало смешно, ах, как этим “кабинетным полковникам” хочется увековечить себя в истории, оказывается, им хочется славы. За счет погибших мальчишек. Я вспомнила разговор с полковником Теймуровым: “...я ощущаю себя преступником, посылая их в бой. Они совсем еще дети. Но я и они, мы не можем иначе, сначала отдадим землю армянам, потом придут другие и другие. Мы перестанем существовать как нация... Но не могу избавиться от чувства вины перед ними, ведь редко кто из них даже женат...”. И также помню, как Фатьма Аббаскулиева говорит: “...вот завтра командующий оденет новый китель, тогда его и сфотографируешь!”. В общем, я потребовала, чтобы мне вернули мой труд. Мне пообещали завтра. Завтра пообещали на послезавтра, а потом снова стали бросать телефонные трубки. Я снова обратилась за помощью к замминистра, но он сказал, что уже все для меня сделал и чтобы я не мешалась под ногами.

В это время, в июне, разразились события, когда Сурет Гусейнов объявил свой поход на Баку. Помню, как однажды утром проснулась от того, что над городом очень низко пролетел истребитель, было очень неприятное ощущение. В этот приезд меня приютила работник латвийской авиакомпании. Честно говоря, в Баку у меня всегда были проблемы с жильем, часто я оставалась буквально на улице. Самые разные люди жалели меня и уводили к себе домой. А сами знаете, как бывает, когда в доме чужой человек.

Сейчас я жила напротив Академии наук Азербайджана, однажды увидела там скопление людей. Оказывается, в Баку приехал Гейдар Алиев, и в данный момент он находился в здании Академии наук, беседовал с представителями азербайджанской общественности. Несколько часов люди стояли, чтобы увидеть и поприветствовать Гейдара Алиева, когда он будет выходить. Я стояла вместе с ними. Вдруг раздались аплодисменты, люди увидели того, кого ожидали. Перед тем, как сесть в машину, Гейдар Алиев повернулся к людям, приложил правую руку к груди и склонил голову. Народ отозвался овацией. Безусловно, его любили, на него надеялись.

Имя Гейдара Алиева оставалось в памяти людей, прежде всего, связанное с широко развернутым в то время его руководства строительством, с развитием транспортной инфраструктуры республики. Свою любовь к архитектуре с юношеских, студенческих лет Гейдар Алиев пронес через невзгоды, войны и через тяжелейшее послевоенное время. Позже, являясь первым руководителем Азербайджана, воплотил ее в реальных зданиях и комплексах, украсивших столицу. Еще во время моей первой поездки в Баку мне показывали красивые строения и говорили — это построил Гейдар Алиев. И думается, что не случайно, что в то время, в 1967 году, когда Гейдар Алиев работал на руководящей должности в одном из ключевых ведомств республики — Комитете государственной безопасности Азербайджана, наконец, был введен в строй метрополитен, ранее — это десятилетиями законсервированное строительство. Были построены новые железнодорожные ветки по всей республике. А об отношении Гейдара Алиева к железнодорожному транспорту, о его понимании значимости железных дорог вообще говорит тот факт, что когда уже Гейдар Алиев работал в Политбюро ЦК КПСС, в Москве, строительство БАМа, грандиозной стройки того времени, было завершено под его непосредственным руководством, на пять лет раньше намеченного срока.

А у меня были нервное потрясение и моральный кризис. Обида на все со мной происшедшее заползла в сердце.. Никому, абсолютно никому не было до меня дела: структурная власть .была полностью парализована: чиновники уже предчувствовали перемены в своей судьбе и практически ничем и ни с кем не работали. Я решила вернуться в Ригу. В самолете я сидела униженная и оскорбленная, скорей, скорей, мысленно торопила я самолет. Мне было необходимо заползти в свою нору и зализать душевные раны.

Алипаша Насирли, председатель общества “Азери”, нашел меня в полной депрессии. И он сделал то, что оказалось единственно правильным: взял меня на заседание общества “Азери”, где я подробно все рассказала. И эти люди, умудренные жизненным опытом, “постановили и проголосовали”, что я должна восстановить оригинал-макет. И я вновь приступила к работе. Собрала фотопленки, повезла в лабораторию Латвийского телеграфного агентства. Там работает удивительный мастер, Леон Шадурскис, человек, который печатал все мои фронтовые фотографии. А это было нелегким делом, он и ретушировал, и подбирал специальную бумагу: то крупнозернистую, то мелкозернистую, а некоторые фотографии печатал в два этапа, даже не представляю, как это. Он понимал, в каких условиях я фотографировала и в туман, и в дождь, и в снег, и старался сберечь каждый кадр. Удивительно, но все фотографии получались хорошего качества. А ведь у меня до Карабаха не было никакого опыта, и я до сих пор не знаю, что такое экспонометр и как им пользоваться. Что ж, привел меня на эту войну, вдохновил и поддержал сам Бог. Видимо, он заботился и о качестве работы. После того, как фонографии были готовы, можно было приступать к компьютерной верстке оригинал-макета. Средств катастрофически не хватало. Мне пришлось заключить договор с Андреем Пановым, что он, как художник-оформитель, получит деньги за сделанную работу, Когда книги напечатают и выплатят гонорар. Таким отношением к фотоальбому Андрей меня морально поддержал, что то, что я делаю, интересует не только азербайджанцев. Расплатиться с ним я смогла только через полгода. Наконец, все было готово, Алипаша купил мне билет, и я вылетела в Баку.

В Баку меня ожидали большие новости. Абульфаз Эльчибей оставил свой ответственный пост и скрылся в родовом селении. Все бывшие руководители республики разбежались, кто куда. Заместитель министра внутренних дел Габиль Мамедов арестован, а Фахмин Гаджиев, командующий, скрылся при аресте и объявлен врагом народа. Лично я испытывала удовлетворение, судьба сама расставила все по местам. Правда, у меня пропала надежда отыскать мой первый оригинал-макет фотоальбома. Там были фотографии, которые невозможно было восстановить: солдаты давали мне карточки своих уже погибших друзей, негативов к ним не было.

Я пришла на прием к Сабиру Рустамханлы, министру печати информации. Он все понял с полуслова, переговорил с директором издательства “Азербайджан” Шаддадом Джафаровым и послал меня прямо к нему. С директором беседа была короткой, он пригласил в кабинет заведующую редакционным отделом издательства Джамилю Аббасову и поручил нам с ней готовить альбом к изданию. Не все было просто, но Джамиля-хакум всегда решала проблемы по мере их возникновения: фотомонтаж, пленка, бумага, краска. Эта работа нас сблизила, и мы подружились. В то время мне приходилось общаться с разными людьми, но взаимопонимание- доверие, было только с Джамилей. Бедная Джамиля, ей выпала участь быть той самой “жилеткой”, в которую я могла выплакаться. Она всегда старалась понять меня и поддержать.

Наступил момент, когда можно было перевести дух — книга в издательстве, а я полна разных планов отдохнуть. Но вышло все иначе. Совершенно случайно я встретила в Баку моего хорошего друга — майора Мамедова. То, что он рассказал, повергло меня в ужас. В Риге, когда я восстанавливала фотоальбом, по Останкино передали, что армянские войска заняли Агдам. Я не поверила, думала, что это очередная провокация. Агдам никогда не входил в состав НКАО и не принадлежал к “спорным территориям”! Однако после телефонных звонков в Баку я была вынуждена принять это известие. И вот теперь Магомед Мамедов рассказывал, как это все происходило. Погиб также и Эльдар Ассалиев. Он был санинструктором и с группой солдат вышел из окружения в районе Хачинстроя, но услышал, как ребята говорили, что там остался раненый танкист. Эльдар вернулся за ним. Но отступать было уже некуда, их окружили, Эльдара ранило в руку. Армяне подходили все ближе и ближе, Эльдар подорвал - себя гранатой.

Чтобы не попасть в плен. Я не могу его забыть, он часто ходил со мной на позиции, немногословный, смелый, он был удивительно скромен. На него можно было положиться. АЛЛАХ РАХМЕТ ЭЛЯСИН!

АЛЛАХ РАХМЕТ ЭЛЯСИН и тем несчастным людям, жителям Агдама, бежавшим от армян, не разбирая дороги, и погибшим от укусов змей. В основном, это были дети.

Все поднялось в моей душе. Я позвонила в типографию к Джамиле и сказала, чтобы на мою книгу поставили два слова — часть первая. Уже давно я перестала быть независимым журналистом. Моя жизнь, моя работа, состояние моей души стали зависеть от этой войны. Чужая боль, чужая война стали моей болью, моей войной, и, как каждый солдат на фронте, я страстно желала ее окончания. Я должна была что-то делать. И я снова одела военную форму и поехала на фронт. Собирать материал для второй части.

Казалось, что после оккупации Агдама уже ничто так сильно не потрясет наш разум. Но захват армянами 21 августа Физули поразил в самое сердце. Накануне, 19 августа, я пробивалась в город Физули. Именно пробивалась сквозь сплошной поток, беженцев. В итоге снова старики, женщины, дети. Я просто не знаю, как писать об этой беде. Слава Богу, радовалась я, что их не обстреливают. Сам город уже опустел, остались только солдаты да брошенная домашняя живность — кошки, собаки. Я уже давно замечала, что кошки и собаки—самые верные существа, остаются в хозяйском доме до последней .возможности терпеть голод.

Возле здания телеграфа нас остановил пост — кто такие?! После проверки документов привел меня в роту. Здесь я встретила многих своих знакомых еще по агдеринскому фронту Фотографировала я до тех пор, пока не кончились пленки. Предчувствие, что, возможно, это последние фотографии перед оккупацией, придавали мне сил. Ребята отнеслись с пониманием, проводили меня везде, где только было можно, — двести метров было до армянских постов. И когда, на конец, я осталась без пленок, ко мне подошел связист. В разрушенном снарядом доме он нашел чистые, запечатанные фотопленки, не выбросил их, а сохранил на всякий случай. Оказалось, для меня. Что, значит, когда солдат защищает свой город. В одной роте ребята сами сшили национальный флаг Азербайджана и под ним вели так называемые “уличные бои”. До сих пор в моей душе живет щемящее чувство — я уехала, как будто сбежала, а они остались... Они сражались за свой город до последнего, им удалось испортить “вкус победы” армянам.

И вдруг посыпалось: 23 августа оккупирован Джебраильский район, 31 августа Кубатлинский район. Армянские формирования вышли на границу с Ираном. Таким образом, весь Зангеланский район оказался в окружении. Огромное количество беженцев, около трехсот тысяч, одновременно с двух -районов Кубатлинского и Джебраильского, обрушилось на республику. А перед этим было свыше семисот тысяч беженцев из Армении, Кельбаджар, Лачинского района, Шуши и других сел Нагорного Карабаха, из Агдама, Физулинского района. И вся эта огромная масса не пересекла границы Азербайджана - они остались в своей родной республике. Они не взвалили тяжесть своего горя на плечи соседних государств. К слову сказать, вспомните армянских беженцев, они почему-то все ринулись в Москву и там стали “качать” свои права, но об этом во второй части книги.

В течение двух месяцев Зангеланский район оказался в самой настоящей блокаде. С одной стороны, государственная граница с Арменией, с другой стороны, армянские бандформирования в оккупированных Джебраильоком и Кубатлинском районах, а с третьей — государственная граница с Ираном. Но перед ней река Аракс. В этот момент армяне объявили на весь (мир очередное “перемирие”. Появившиеся надежды на какой-то позитив в этой кошмарной войне рухнули в одночасье. Как уже бывало, армянская сторона использовала “перемирие” лишь для очередного накопления сил. К середине октября армяне упрочили материально-техническое снабжение оккупационных частей в Джебраиле и Кубатлы. И начали наступление на Зангеланский район по проверенному плану, то есть одновременно и силами из Кубатлы и Джебраила, и нарушив государственную границу между Арменией и Азербайджаном. Около ста тысяч мирных жителей в полубезумном состоянии метались в поисках выхода. А он был единственный, в Иран, через реку Аракс, переплыть которую из-за ее течения практически невозможно. В эти драматические события соседнее государство Иран проявило гуманность и сочувствие. Оно открыло свои границы и по возможности предоставило плавсредства для беженцев. Действия развивались стремительно, все мужское население, подростки и старики создали силы самообороны для прикрытия женщин с детьми, бросавшимися в реку, пытавшимися выплыть. Спаслось немногим более сорока тысяч. Остальные попали в плен или погибли.

К первому ноября все было кончено. Армяне упивались своей победой. Еще бы! Теперь они контролировали не только Нагорный Карабах, но и двадцать процентов территории Азербайджана, не входящих в НКАО. Захватывая эти районы, армяне ведут тактику “выжженной земли”, создавав так называемые “буферные зоны”. Вспомните яркий пример: когда фашистская Германия оккупировала Россию, для безопасности от партизанов, вдоль железных дорог на какое-то расстояние вырубался весь лес, для полного контроля обстановки. Точно так же армяне сейчас планомерно стирают с лица земли эти районы, чтобы азербайджанцам некуда было вернуться, даже если возникнет такая возможность. А по прошествии некоторых лет обнаружится, что в этих районах проживает “национальное армянское большинство”, и на этом основании они будут присоединены официально к Армении!

Никто так сильно не ожидал выпуска моего фотоальбома, как солдаты на фронте. Им приходилось труднее всех: из дома приходят неутешительные известия о том, что подорожали хлеб и бензин, практически нет никаких лекарств, а родители болеют, наступили холода, и не хватает денег купить теплую одежду братьям и сестрам. А в республике смена президента и должностных лиц, Им казалось, что о них все забыли, им не хватало веры и убежденности, что погибают они не зря, им необходимо было знать, что Родина помнит и надеется на их стойкость и мужество. Они и не думали вмешиваться в “большую политику”, просто сердцем приняли свой долг перед Родиной, несмотря на холод, огонь, смерть,— шли в бой. Они умирали честно... Фотоальбом “Карабах: война в лицах” был для них своеобразным “моментом истины”, на фотографиях они были самими собой — измученными мальчишками, взвалившими на себя всю тяжесть горя, постигшего нацию.

Свершилось! “Приезжай!” — сказала по телефону Джамиля Аббасова. Вот я уже держала в руках свой “многострадальный” фронтовой альбом. Я была счастлива. В Кабинете министров мне разрешили взять машину, чтобы отвезти книги на фронт. Конечно, качество печати сильно разочаровало, тем более было обидно, что сами фотографии хорошего качества. Но делать было нечего, подогнали “Волгу” к складу типографии, загрузили багажник, заднее сиденье и вперед! Да. Это был особый период в моей жизни. Это был мой своеобразный ответ всем и вся! Мною был обретен, наконец, смысл моего существования за последний год, смысл моих лишений и страданий, смысл переформирования моей личности. Как вы понимаете, эта война потребовала от меня высочайшего напряжения душевных и физических сил. Мы приезжали в части, и я своими руками, с автографами, раздавала ребятам книги. Господи, как они радовались! Я не знаю, с чем сравнить, но для них это был истинный праздник души! Книги солдаты берегли и, как правило, отвозили домой. В рапорте на отпуск так и писали “...чтобы отвезти фотоальбом домой”. Ничего удивительного, ведь там были их фотографии.

Воспользовавшись тем, что у меня теперь как бы служебная машина, я колесила буквально по всей линии фронта, заезжала в каждую военную часть. Однажды, возвращаясь с Муровдага, не доезжая до Гянджи, у нас сломалась машина. Поломка была серьезной, требовалась редкая запчасть. Я пошла искать местные власти. Но никого нигде не оказалось, наученная опытом, я пошла прямо в полицию. Во всех районах круглосуточно в полиции можно было решить почти все вопросы: переночевать, найти бензин, если нужно, отремонтировать машину, Так, .впервые я попала к начальнику полиции Ханларского района — Рамизу Лятифовичу Джангирову. Ему много объяснять было не нужно, уже через полчаса мы с водителем, Рамизом Наврузовым, пили чай .в Ханларском доме гостей. Более чудесного места, чем здесь, я не встречала во всей республике. Территория была огорожена высоким забором на тихой улице, казалось, что стены звуконепроницаемы. Двор — сплошной сад, где и розы, и тенистые каштаны, и даже бамбук. Небольшой декоративный бассейн, везде аккуратные дорожки. Одноэтажный дом очень просторный, со всеми удобствами. Можно было только мечтать, чтобы жить и писать в таком доме. Однажды, гораздо позже, я пережила там очень сильную бурю, и даже в такую непогоду, а это было настоящее светопреставление, дом не потерял атмосферы света и покоя.

Вместе с нами в доме гостей находился полковник Акиф Салимов, начальник Лачинской полиции. Теперь, после оккупации Лачинского района они держали позиции в горах Дашкесана. В некоторых местах, чтобы доставить на позиции продукты, боеприпасы и вообще все необходимое,— требуется только на дорогу в один конец четыре часа. Мне очень захотелось самой отнести туда свои книги. Полковник Салимов смутился: туда дойти, — это проблема, проговорил он. Но из-за своего характера всегда больше всех страдаю я сама. В общем, деваться было некуда, и на следующий день поехали в Дашкесан.

Когда мы вышли у подножия этой горы, мне стало плохо: никогда в своей жизни я не поднималась так высоко. Подумать только! Две тысячи восемьсот метров вверх! Честное слово, я искала предлог, чтобы избежать путешествия. Но не успела, прозвучала команда, и наша группа из семи человек тронулась в путь. Мы шли и шли, а вершина так и не приближалась. Ноги меня не слушались, сердце выпадало из груди, я хотела умереть, но шла... Спасали частые привалы, я видела, что ребятам тоже трудно. Вдруг я почувствовала какое-то облегчение. У меня было такое состояние, когда говорят — открылась второе дыхание. Мы поднялись на эту гору. Но здесь меня ждал жестокий удар. Оказывается, это промежуточная гора между тылом внизу и позициями наверху, которые на другой горе, еще выше, чем та, на которую мы поднялись. Делать было нечего, как говорят, охота пуще неволи.

Мы пошли дальше. Дорога становилась разнообразней, мы продвигались по тропинке среди гор — справа над тобой нависающая гора, слева — обрыв с шумящей внизу между камнями речкой. Меня предупреждали, чтобы я не смотрела вниз, было так страшно туда упасть, что я каждую минуту оглядывалась. И, конечно же, сорвалась, покатилась вниз. Инерция падения — страшная сила, она тащила меня, крутила, била о камни, которые, в свою очередь, срывались, катились вместе со мной, больно ударяя.. Вдруг я почувствовала, что меня схватили, и падение прекратилось. Я лежала, не чувствуя ни рук, ни ног, рот был полон земли. Остановил мое падение Закир, он прыгнул вслед за мной, поймал меня и прижал к земле в четырех—пяти метрах от камней. Книги, которые я несла, рассыпались, один фотоаппарат разбился полностью, а второй внешне мало пострадал, но как потом выяснилось, перестал действовать. Ребята уже все собрались вокруг меня и помогали встать. Наверх, на дорогу, они меня втащили буквально за шиворот. Пока я приходила в себя, они собрали мои фотоальбомы, которые, как и я, имели жалкий вид. О том. чтобы идти наверх, не могло быть и речи, что-то случилось с моей спиной, давала знать о себе та авария, в Карабахе, год назад. Командир группы принял решение возвращаться вниз. В санитарной сумке нашлось обезболивающее средство. Всю дорогу домой меня поддерживали ребята, шли медленно и вышли к машинам лишь в темноте.

Полковник Салимов уже не знал, что думать, наше прибытие на позиции не состоялось, а мы рацию не брали из-за лишнего груза. Нас потеряли. Меня, побитую камнями, привезли в Ханлар. Местный врач меня выходил, к счастью, -были просто сильные ушибы.Эти позиции в Дашкесане были единственным местом, куда я не дошла. Мне и сейчас обидно об этом вспоминать. За несколько дней, что я отлеживалась, машину привели в порядок, можно было уезжать. Рамиз Лятифович Джангиров провожал меня со словами: “...всегда, когда вам надо,или вы просто поблизости, приезжайте. Я буду рад видеть вас. Вам приходится нелегко, а здесь вы всегда сможете перевести дух”. Действительно, при первой же возможности я приезжала сюда. Какая бы замерзшая, уставшая, расстроенная я ни была, здесь меня всегда ожидали теплый прием, мир и покой. Полковник Рамиз Лягифович Джангиров был не просто малый, интеллигентный человек, когда надо, был суров и требователен в своем ведомстве. В районе он организовывал систематическую помощь продуктами и техникой фронту. И хотя сейчас он там больше не работает,— перевели в Баку, в министерство, в Ханларе его помнят и уважают. А я лишилась надежного убежища.

Геранбойский батальон, он за все время войны не отступил ни на шаг. Командир батальона Расим Акперов был тяжело ранен, в его теле до сих пор шестнадцать осколков, а он все еще воюет. Расиму присвоено звание “Национальный Герой Азербайджана”. Достойный сын одного из самых уважаемых людей района Агадайи Акперова, главы исполнительной власти Геранбоя. Удивительное дело, в какое время суток я бы по самым разным вопросам не приезжала в здание исполнительной власти, всегда Агадайи был на рабочем месте. Один раз только было, что он спал в соседней комнате, и то, как только доложили о моем приезде, поднялся и принял меня. Не буду больше его расхваливать, только скажу, что авторитет Агадайи таков, что если среди людей бывает какое-либо спорное дело, то идут не на суд, а даже пусть издалека, то едут к Агадайи, как он скажет, так и будет, люди принимают его слово к сердцу. Не зря, видимо, Агадайи и попросил оставить ему книги, как он выразился, в воспитательных целях. Мне было приятно узнать, что именно в Геранбой получил новое назначение начальником полиции района полковник Акиф Салимов, отзывчивый, добрый человек. Вот уж действительно хорошие люди друг к другу тянутся.

И также именно в Геранбое для меня открылась неожиданная страница войны: возле села “Русские Борисы” расположился летний лагерь верующих христиан-баптистов, приехавших из Баку. Существование в Азербайджане этой церкви вообще и работа детского летнего лагеря в частности лишь подчеркивает истинное отношение азербайджанцев ко всем другим конфессиям. Показывает их терпимость и уважение к тем, кто искренне, сердцем верит в своего Бога.

Начиная с Тертерского района, все пространство вдоль дорог занято несчастными беженцами. У кого палатки, у кого кузов от трактора, у кого просто шалаш из веток. Здесь же нехитрая мебель — пара стульев и, в основном, перевернутые ящики. Чудом сохранившийся изможденный скот да дети, которые не смеются и не плачут. Просто смотрят на тебя. Эти “поселения” продолжаются многие-многие километры. Беженцы... горькая доля.

В Агдамском районе попросили меня съездить в один батальон, отвезти им книги. Объяснили, что ребят надо морально поддержать, так как у них предстоит особое задание. После того, как я раздала фотоальбомы, ребята, искренне желая сделать для меня что-то хорошее, пригласили пройтись к передовым постам. В то время, в сентябре, армяне объявили очередное “перемирие”, и мы шли, не таясь, полагая, что стрелять в нас не будут. Наши позиции были перед деревней Гёйтапе, а в самой деревне, метров через пятьсот, были уже армяне. Мы с ребятами поговорили с полчаса, я их фотографировала, и мы собрались уходить. Вдруг, смотрим, нам наперерез кто-то бежит. Странно, наших там нет... Боже, это же армяне! Мы упали на землю и ползком вернулись на позицию. Но, с другой стороны, уже тоже мелькали фигуры. Нас окружают! Наши ребята сгруппировались и стали отстреливаться. Командир роты говорит: “Смотря, они не стреляют, но рвутся сюда. Таня, это они точно за тобой!”. Мы приняли решение прорываться к ферме, стоявшей неподалеку. Когда мы побежали, армяне открыли огонь, дальше пришлось ползти. Мы торопились к этой ферме, потому что там уже можно было занять удобную оборону и дождаться помощи.

Вз-з-з-з, — как противно визжат пули. Но когда слышишь свист пули, она не твоя. Свою пулю не слышишь и в первый момент даже ничего не понимаешь, совсем не больно, а просто очень горячо-горячо, и только когда видишь кровь и понимаешь, что в тебя попали, тогда приходит страх, а потом и боль.

Нам все-таки удалось добраться до фермы. Армяне поняли, что с нами совсем не просто, и стали обстреливать ферму из миномета. Ребята стали “колдовать” над рацией, она почему-то не работала. Ухнул снаряд, и один угол фермы разворотило. Рация вдруг зашипела, видимо, тоже испугалась. Помню, как командир кричал в микрофон открытым текстом: “Здесь Татьяна Чаладзе, здесь Татьяна Чаладзе, выручайте, у нас кончаются патроны!”. Кажется, армяне нас тоже услышали, потому что обстрел минометом прекратился, а они стали медленно продвигаться в нашу сторону. Ребята отстреливались одиночными выстрелами. Я испугалась по-настоящему. Не знаю, как другие, но в тот момент ни о чем серьезном не думала — ни о дочери, ни о маме. Я думала о том, что когда-то давно говорил мой друг Курбан: “...тебе никак нельзя попасть живой в плен!”. “Таня, будь мужчиной!” — сказала я сама себе и попросила у командира роты оружие. Эльхан меня понял и передал пистолет, сам он был с автоматом. Вдруг, слышим, пошли пулеметные очереди. Армяне залегли, а потом рванули назад, обратно. К ферме, пыхтя, подъехал БМП. Мы стали быстро в него загружаться сзади, внизу два пространства, для пехоты. Одно было забито снарядами, а во второе решили поместить меня. Но тут грохнул снова минометный снаряд, и осколком ранило одного солдата. Молниеносно мы его занесли вниз, сами полезли наверх. Взревел мотор, и мы двинулись, пока не прилетел следующий снаряд. На передовую примчался начальник штаба бригады и ожидал нас там. Раненого увезли в госпиталь, командир роты был наказан за то, что повел меня на посты, а меня обозвали “коровой, которая лезет куда не надо”. Да, в общем, “погуляли”... Позже мне рассказали, что из полученного радиоперехвата стало ясно: армяне узнали меня в бинокль, когда я фотографировала ребят на постах. Они доложили своим командирам, и те потребовали “достать” меня. Между прочим, за мое пленение обещали очень большую сумму денег.

Но в данный момент лично меня беспокоило одно ужасное дело. Хотя я постоянно бывала на позициях и полигонах, и, несмотря на то, что они расположены диаметрально противоположно друг другу, полигоны, как правило, в тылу, была проблема, одинаковая для этих мест, — змеи. Я боюсь их до умопомрачения. Мне не надо ждать, чтобы она меня укусила, мне казалось, что если я просто ее увижу, то уже умру от страха. И надо же так случиться, что они довольно часто мне встречались — август был очень жаркий. “Таня, — оказала я себе, — будь мужчиной!”. И решила сделать, как меня научили солдаты. Стала носить с собой жгут, пару патронов с вытащенными пулями, так. чтобы порох в случае необходимости, можно было быстро достать, зажигалку и нож. Хотела еще найти флягу, чтобы там было сто граммов спиртного — для храбрости. То есть, если бы, не дай Бог, змея меня укусила, мне надо перевязать жгутом руку или ногу, разрезать ранку, выдавить из нее яд, потом насыпать туда порох и поджечь. Говорят, что тогда появлялся шанс добраться до ближайшей больницы. Все это было бы смешно, если бы не было так грустно: скольких солдат за лето покусали змеи, и только единицы выжили. Так что было над чем задуматься.

Несмотря на то, что я везде была желанным гостем, все же были и такие части, в которые я приезжала, как к себе домой в том смысле, что чувствовала себя спокойно и без напряжения. Например, ракетный дивизион командира Насими Гуляева. Насими в этой войне потерял одиннадцать родственников. Его родной брат погиб в Шуше. Глава семьи, бедный отец сказал Насими: “В роду должны остаться мужчины. У нас уже все погибли! Ты обязан остаться живым, чтобы воспитать детей и сохранить род. Если ты вернешься на фронт, я отрекусь от тебя”. Насими вернулся, а я стеснялась спросить про отца. Среди офицеров дивизиона сложились доброжелательные, доверительные отношения, и если ночь или непогода заставали меня в дороге, я всегда могла заехать к ним. И даже если командира не бывало в дивизионе, меня встречал Ильгар Алиев, скромный, отзывчивый офицер, пытавшийся создать мне комфорт, насколько это возможно на войне.

Отдельный батальон №№№. Когда я познакомилась с ним, это был батальон, наскоро сформированный в отдельную военную часть, хотя для меня он так и остался отдельным батальоном №№№. Слава о нем идет по всему фронту: ни разу, нигде не отступали. Храбрость солдат, офицеров батальона, уже ставшая легендарной, достигнута благодаря строжайшей дисциплине, взаимоуважению между солдатами и командиром. Именно с солдатом из этой части произошел случай, широко известный на фронте: армяне захватили в плен раненого азербайджанского солдата, привезли в штаб. Сами вошли внутрь искать начальство, а раненого оставили в машине, считая, что он сломлен морально и ничего не предпримет. А раненый перебрался на место водителя, завел машину и помчался через армянские позиции к своим. Несмотря на стрельбу и погоню, добрался благополучно. А машина эта была оснащена космической связью, напичкана разными компьютерными устройствами. Армянская сторона начала вести переговоры о возвращении машины, обещая взамен вернуть одиннадцать пленных азербайджанцев. Но потом отказались от переговоров, видимо, у “бедной, несчастной, разрушенной” Армении таких машин много!

Командир, полковник Ровшан Акперов, в свое время прошел Афганистан. Нельзя сказать, что все в той войне было для него однозначно. Но сейчас иначе не могло быть: он и его боевые друзья — старший лейтенант Джейхун Нуриев, майор Арзу Садыхов, капитан Джамиль Касымов защищали свою Родину. Арзу Садыхов погиб в апреле девяносто четвертого года, возле деревни Копанлы. Армяне наступали, так как это место имело, для них стратегическое значение. Оттуда они могли двигаться одновременно и на Тертер, и на Барду. Последствия трудно было представить. Войсковую часть Ровшана Акперова срочно перебросили с Физулинского направления. И прямо “с колес” Арзу Садыхов, тогда заместитель командира, лично повел солдат в бой. Это была последняя возможность остановить армян. И ребята это сделали. Но в живых из личного состава осталась только третья часть. От осколка танкового снаряда погиб и Арзу Садыхов.

Как-то, после этих страшных боев, я провела вечер в этой части. Джейхун Нуриев привел меня в роту Энвера Мамедова, где солдат из дома привез ионику (музыкальный инструмент). И вот в штабе, в пятистах метров от армянских позиций, зазвучал маленький орган. Перед этим ребята провели электричество. Зашел солдат, сгорбленный под привычной тяжестью автомата, на лице тень от недавних боев, внешне кажется утомленным и старым. Но вот с трепетом садится за инструмент, непроизвольно улыбается. И сразу видно, что это всего лишь мальчишка. Другой уже начинает мейхану. Мейхана — это своеобразная манера народного пения, ее не может исполнять любой. Этому искусству нигде не учатся, все идет от имеющегося таланта, запев, измученный, утомленный, он преобразился; словно самовоплощение гордости всенародного молчаливого терпения: он воюет, он оставил родительский дом — святыню для азербайджанского .народа. Оставил ради того, чтобы не топтали его дом грязными ногами.

Он пел, и, хотя я не знаю азербайджанского языка, очень хотела присмотреться, прислушаться, понять. И я почувствовала, о чем он поет! Их пытались представить зверьми, наркоманами, убийцами, но они, пройдя через страдания, гибель друзей и близких, остались чистыми душой. Потому что защищают ту самую, свою землю, которая впитывает в себя не только кровь погибших, но и слезы сирот, сердечную боль родителей, дым пожарищ. Она же, родная земля, поддержит и утешит, когда кажется, что все, больше нет сил и никакого смысла: своей беззащитностью даст тебе силу духа. Эльшан пел, а я думала о том, что нет ценности этим минутам. И если на войне могут быть счастливые, чистые моменты, так это именно здесь, сейчас. Это был прекрасный вечер, мы слушали, пели сами, потом Джейхун с Вугарам, командиром разведроты, разыграли сценки, мы много смеялись и на какое-то время забыли о войне. Хотя у стены стояли автоматы, на спинках стульев висели походные “лифчики” с карманами, где были запасные магазины и гранаты, а в окно отсвечивали трассеры. Вообще, среди этих ребят своя, “мужская” атмосфера. Все подшучивают друг над другом, но никто .не обижается, все всё понимают, стараются не показывать своих чувств. С виду суровые, гордые, неприступные, но какие чистосердечные и нежные: “Вот здесь погиб Арзушка”. Но каждый день, проезжая мимо этого места, ребята говорят сами себе: “...надо, надо делать свое дело!”.

И вот, представьте себе, что в этой картине разрушений и всеобщего горя нашлись люди, показавшие яркий пример патриотизма и мужества: в Бейлаганском районе строят кирпичный завод. На сегодняшний день линия фронта проходит буквально в двух километрах, но работа не останавливается. Под стенами завода развернут лазарет, впереди на расстоянии ста метров ухают артиллерийские установки. Честно говоря, никто не уверен, что удастся отстоять Бейлаганский район. Алирза и Алигусейн Гусейновы в любую минуту могут потерять свое детище, которое они строят вот уже третий год. Сколько сил и средств вложено в это дело! А ведь они вполне могли не рисковать и перевести те самые средства, ну например, в Швейцарский банк. Еще бы и проценты шли! Про Алирзу Гусейнова я уже писала, он живет в Риге и является членом совета старейшин “Азери” азербайджанского общества в Латвии. Это, действительно, человек высокого гражданского долга. Однажды я рассказала ему об одном солдате, Натике Самедове. Во время боев он получил осколочные ранения, и ему по локоть оторвало левую руку. Но Натик отказался принять инвалидность, .вернулся на фронт в родную часть. И Алирза Гусейнов пригласил Натика в Ригу для протезирования, заодно ему удалили и осколки. Все расходы, а они были немалые, Алирза Гусейнов взял на себя. Даже издание второй части “Карабах: война в лицах” финансировал Алирза Фамилович. Хотя, извините за выражение, деньги у него и а дереве не растут, а завод еще необходимо пустить в эксплуатацию.

Я написала об этом потому, что не каждый может любить свою Родину, оставаясь на ее земле, или находясь вдалеке. В Риге нашлись азербайджанцы, которые мне говорили прямо: “...ты не знаешь этот народ, они все продадут ради выгоды”. И что же, через месяц я узнала, что они, оказывается, заключают торговые договора с Азербайджаном, гонят оттуда нефтепродукты, якобы в Латвию, а на самом деле продают их в Белоруссии, и можно только догадываться кому... Или, например, бакинская фирма “Интергеотетис” отличилась. Когда я везла в Риту на протезирование раненого солдата с ампутированной рукой, все документы уже оформили — загранпаспорт, визу, нужно было только найти что-нибудь из теплых вещей. В Рите уже выпал снег, морозы, не лететь же ему в самом деле в военной форме. Я обратилась в фирму “Интергеотетис” за помощью. Они пообещали, ,и .в назначенный день я вместе с Натиком Самедовым, раненым солдатом, приехала в эту фирму. Так эти “фирмами” предложили Натику старые, поношенные вещи, да плюс ко всему те же самые солдатские ботинки. Мы не взяли эти вещи. Мне было стыдно смотреть в глаза Натику, этому искалеченному двадцатилетнему мальчишке, за счет которых, израненных и искалеченных, процветают эти фирмы. Оказывается, правду говорят аксакалы, что легко пришедшие большие деньги портят молодых людей, а они были очень молоды. Они еще просто не знали, что наступает момент, когда уже некуда бежать от себя, от своей совести, от Бога. И уже ничего невозможно исправить...

Работа над второй частью фотоальбома давалась мне нелегко. Приходилось довольно часто летать в Ригу, уже давно отменили прямой рейс Баку—Рига, и поэтому Москву было никак не избежать. Раньше вынужденное посещение этого города вызывало во мне просто негативные эмоции, отражалось на настроении. Но потом это стало уже небезопасно. Когда в Домодедово, московский аэропорт, прилетал самолет из Баку, трап подавали лишь тогда, когда подходили российские пограничники. Из самолета выпускали пассажиров только в том случае, если предварительно, перед выходом, пограничники проверили паспорта. Контроль был абсолютно полный, и наряду со своими неизвестными мне целями российские пограничники совершенно точно знали всех прилетающих пофамильно. И когда пассажиры проходили таможенный контроль, к некоторым пассажирам было .выражено особенное внимание.

Так случилось и со мной. До этого случая я возила свои фотопленки обрабатывать в Ригу, там был известный мастер, который умел с ними работать, потому что знал, какой я неопытный фотограф. К моим фотопленкам у него был индивидуальный подход, он уважал меня и, видя фотографии, сочувствовал моему делу. И вот однажды я прилетела из Баку в Москву, на выходе из самолета проверили мой паспорт и направили на таможню. А вот здесь меня уже ждали. Они стали проверять мои вещи на наличие оружия и наркотиков?! Зная их методы, я, действительно, испугалась, что они “вдруг” их найдут, то есть подбросят. Весь мой багаж был перерыт, они взяли фотоаппарат и отснятые пленки, мне сказали, чтобы я подождала, сейчас их проверят. Еще один заявил, что по их данным у меня на фотопленках порнография. Буквально минуты через три они вышли из какой-то комнатки и подошли ко мне. У одного в руках висели уже открытые фотопленки, а второй на моих глазах доставал из кассет пленки и раскручивал их со словами: “...вот видите, мы оказались правы, там действительно порнография!”. После чего бросили засвеченные фотопленки передо мной на пол и пригрозили, что, мол, проходите, не задерживайте пассажиров; а то мы арестуем вас за нарушение общественного порядка!”. В оцепенении я вышла. В тот раз они засветили мне двадцать четыре фотопленки, и до сих пор я не могу успокоиться, когда вспоминаю об этом.

После этого случая мне всегда казалось, что за мной наблюдают. Обычно в Москве я находилась несколько часов, из аэропорта приезжала в посольство Азербайджана в Москве, на улицу Станиславского. Кстати, я глубоко признательна всем сотрудникам посольства, что они ,как могли, всегда мне помогали и поддерживали. Особенно Фуад Назимович Гаджиев, человек, который знает цену журналистскому труду. Вечером уходил поезд в Ригу, и я хотела на него успеть. Было несколько случаев, когда самолет из Баку прилетал с задержкой, и я не успевала на поезд, поэтому приходилось оставаться б Москве. Посольство всегда меня выручало и предоставляло кров. Один раз, .когда я пыталась из Домодедово доехать до Москвы на электричке, уже в .вагоне ко мне подошли двое парней и ни с того ни с сего предложили сыграть с ними в карты?! Я объяснила, что последний раз в карты я играла еще в студенческие годы и то в “дурака”. А они мне и заявляют, что и в дурака можно играть на деньги. Я схватила свою сумку и бегом оттуда. Добралась в Москву на такси. Но когда вечером приехала на Рижский вокзал, в стоящей машине увидела тех же парней. Я побежала в свой вагон. Так до сих пор и не знаю: за мной следили или случайное совпадение. Да, не зря я так ненавидела Москву, и она отвечала мне тем же. Но фотопленки я теперь проявляла в Баку, чтобы московские сволочи не протягивали к ним руки.

А дома меня ждали и любили. Дочка рассказывает новости: “...представляешь, только за это учительница потребовала, чтобы я привела маму в школу. А я отвечаю ей, что моя мама на фронте, а она все равно, говорит, пусть придет! Бабушка сходила...”. А еще дома меня часто ожидали письма, например, такие: “...большое вам спасибо за все. Вы, наверное, впервые в истории написали правду про Азербайджан. Вы сами убедились, кто есть кто. В день победы, мы — азербайджанцы, не забудем, кто в трудные дни был нам друг. В тот день нам будет очень приятно встретить вас на нашей земле хлебом-солью и цветами. Дай Бог, после победы угостить .вас своими руками в Хангарвенде, в моей деревне. Рзаев Аскер”.

Казалось бы, что этот народ должен был никого иного не видеть, потому что глаза выплаканы от слез, казалось бы, что они никому не должны верить, потому что сердца разрываются от горя. И когда мне, бывало, проходилось очень трудно, опускались руки, плакала от бессилия, то именно окружавшие меня люди поддерживали, учили стойкости и мужеству. Я глубоко благодарна за доверие, сердечное отношение, с которым приняли меня и оценили мой труд. Низкий поклон от меня азербайджанскому народу за бесхитростную чистоту его сердца, за истинное великодушие, за его святую веру в Бога и справедливость.

И ведь я не единственная такая. Тамара Верескунова, русская женщина, переехавшая жить в Баку, передала мне свои песни. Считаю своим долгом познакомить вас с ними. В стихах я не понимаю, но искреннее сочувствие к беде азербайджанского народа вызывает преклонение. Вот они:

Стары режиссуры кровавой ноты!

Бойня католиков и гугенотов,

Арийцы и “прочие” расы, —

Людоедства накатана трасса.

И из кладовок войны снова

На крыльях ржавых взлетело слово

“Беженцы!” — режет слух и души, за горло хватает удушье.

Кучкуются беженцы в стаю,

Горькими точками тают...

Мне стыдно быть взрослой! Что детям ответить?!

Эльчину, Вартану и Пете?

ПЕСНЯ ШКОЛЬНИЦЫ: “А У НАС ИДЁТ ПЯТЫЙ ГОД ВОЙНА”

Крутят фильм “А завтра была война”.

А у нас идет пятый год она.

А у нас война — вчера, сегодня, завтра.

Будь проклят ее Гитлер, будь проклят ее автор!

Крутят фильм “А завтра была война”.

А у нас идет пятый год она!

У мужчин и женщин потускневший

Взгляд —

На границе сёла опять горят!

 

А у нас война идет пятый год.

Наплодила беженцев она и сирот.

Мама убивается: когда же войне конец?

Подрастает сын ее, мой братик-юнец

ИЗ ЦИКЛА “ДЕТСКИЙ ДОМ”

Сирота была в детдоме когда-то,

Бакинка Анжелка, подружка что надо.

Она ни в чем, ни в чем не виновата.

Мне не забыть ее прощального взгляда.

 

В истерике кричала: “Я не хочу

в Армению!

Будь прокляты дашнаки, начавшие войну!”.

Политикам плевать на детское мнение,

Они сгубили жизнь не Анжелкину одну.

 

У Азербайджана — рваная рана.

Все ее видят, но кто же поможет?

Душу рвет на части печаль в глазах прохожих,

Больно мне за Родину. И за Анжелку тоже.

Запомните это имя — Тамара Верескунова. Простая русская женщина, всю жизнь занимавшаяся куда более прозаическим делом — воспитанием детей. И вдруг заговорившая рифмами. И она тоже не единственная, кто принял эту войну в Азербайджане, как великое горе. Помню, как в Агдеринском военно-полевом госпитале встретила Андрея Владимировича Панкратьева, хирурга. Он говорил: “...я здесь уже четыре месяца. Раньше работал в Москве, в институте Склифосовского. В свое время азербайджанцы мне помогли, сделали очень много, если бы не они, не знаю, где бы был я, где была бы моя семья, мои трое детей. И сейчас я просто отдаю долги. Конечно, было сначала страшно, когда увидел такое количество раненых с такими ранениями, ведь пули с диаметром пять—сорок пять, со смещенным центром тяжести, запрещены международным сообществом. Но страх быстро проходит, когда делаешь свое дело”.

В Риге я срочно заканчивала оригинал-макет второй части фронтового фотоальбома “Карабах: война в лицах”. Торопилась я по простым и понятным причинам: чем быстрее закончу макет, тем быстрее его напечатают в типографии, тем быстрее он дойдет до ребят. Я уже мечтала о том, как снова, сама лично развезу его по позициям. Наконец, этот день наступил, в январе нового, 1994 года. Я собиралась в Баку и в дорожную сумку положила готовый оригинал-макет, который, кстати, немало весил, так как там было около пятисот фотографий. Однако, как вы знаете, своя ноша не тянет. Полна сил и новых надежд, я села в прекрасный фирменный поезд Рига—Москва. И здесь мое настроение упало: мне снова не миновать Москвы. Но в Москве пришлось задержаться. Уже несколько суток шли задержки самолетов, рейсы все перепутались и купить билет на ближайший самолет было практически невозможно. На мое счастье в Баку должен был лететь Аббас Айдынович Аббасов, заместитель премьер-министра Азербайджана. Мы были знакомы и раньше, нас представили друг другу в Министерстве обороны, и с тех пор мы начали “дружить”. Как можно догадаться, “дружба” заключалась в том, что в самых отчаянных моментах я пробивалась к Аббасу Айдыновичу с просьбой о помощи, и в чем было возможно, он помогал. И вообще, это веселый, добрый человек, но который мгновенно может оценить ситуацию, сделать выводы и действовать решительно.

Я нашла Аббаса Айдыновича в посольстве и. конечно, он меня не оставил, взял в самолет как багажное приложение, то есть я должна была сидеть на откидном стульчике. Но, разумеется, в самолете мне уступили место, и я долетела с комфортом.

Счастливая, вполне умиротворенная я принесла оригинал-макет книги в издательство. Там меня хорошо приняли, и по договору книга должна была быть напечатана к 1 мая. Назим Садыхович Ибрагимов, директор издательства, сразу оговорил проблему бумаги. Но поскольку решить вопрос с этой самой бумагой мне обещал не кто-нибудь, а Габиль Гусейнли, государственный советник президента по вопросам печати и информации, то я совершенно не беспокоилась, была убеждена, что действительно помогут. Взяла аппаратуру и уехала на фронт.

Работая на Муровдаге, я познакомилась с главным редактором одной из старейших в Азербайджане газет “Ачыг сез”—“Свободное слово” Маилом Дамирли. Пожалуй, эта -единственный главный редактор в республике, которого я видела на позициях с солдатами. Я не говорю, что другие этого не делали, просто я видела только одного.

И снова ни минуты покоя, снова тяжелейшие бои. Уже по всей линии фронта армяне вышли за пределы спорных территорий Нагорного Карабаха. Сейчас они стремились оккупировать Тертерский, Бардинский районы, со взятием которых они выходили к Евлаху и, таким образом, захватывая в окружение вожделенную Гянджу. И совсем не пустыми были разговоры армян о том, что они остановятся лишь тогда, когда выйдут к берегу Куры, а новую государственную границу проложат по естественному руслу реки Кура. Все это разъяснялось командирам и солдатам, и они, соответственно, сражались до последнего патрона.

Так, например, возле Поправенда произошел случай, показавший мужество и стойкость солдат. Во время боя наш танк пытался сделать маневр, чтобы улучшить свою позицию. Но рядом разорвался снаряд, и земля на краю оврага осела вниз, в результате танк перевернулся и упал под обрыв. Рация не работала, командир танка и водитель пытались выбраться наружу, чтобы позвать ;на помощь: третьему члену экипажа Халилу Султанову частью пушки, которая откатывается назад, заклинило в стволе левую руку. Ничего сделать не удавалось, руку захватило намертво, а танк лежал на боку и никаких надежд быстро доставить Халила к врачам не было. Можно было только позвать их сюда. Но после того, как командир и водитель выползли из открытого люка, тут же возле танка их убил армянский снайпер. Перед тем, как умереть, смертельно раненный командир крикнул Халилу, чтобы он не выходил, что здесь “работает” снайпер. Так как Халил не мог двигаться, он решил приготовиться на тот случай, если армяне полезут в танк. Рядом доложил две гранаты, одной рукой снял с предохранителя автомат, зарядил и стал ждать. Периодически терял сознание, но разрывы шедшего рядом боя не давали полностью отключиться. И все же не заметил, как наступила тишина, а потом то ли уснул, то ли потерял сознание.

Очнулся в тот самый момент, когда кто-то пытался влезть в танк. Но (кто, наши или армяне?! Халил схватил автомат и крикнул: “Немедленно отзовись!”. Незнакомец отозвался, это был азербайджанец, солдат из соседнего батальона. Он сказал, что бой закончился, что уже темнота, их послали проверить, что с танком, друг остался снаружи. Когда до него дошло, что Халил не может двигаться, принял решение, что друга оставит снаружи танка, а сам пойдет доложит и приведет врача. Перед тем, как уйти, оставил флягу с водой. Прошло какое-то время, и вдруг возле танка завязалась перестрелка. Оказывается, армяне, в свою очередь, решили посмотреть, что с танком и нельзя ли как-то его перетащить к себе. Азербайджанский солдат, оставшийся возле танка, открыл огонь. Он сдерживал армян уже минут двадцать, когда почувствовал ранение в плечо, но продолжал держаться, он знал, что рядом, внутри, беспомощный танкист.

Слава Богу, что услышав перестрелку и догадавшись, в чем дело, срочно пришла подмога от наших позиций. Армяне оттянулись, но, как выяснилось позже, не собирались отказываться от легкой, как им казалось, добычи. Вместе с подмогой пришел и врач, Ганбар Гусейнов, старший прапорщик, начальник медслужбы танкового батальона. Он добрался до Халила .и с ужасом понял, что необходима ампутация. Но это значит ждать до утра, притащить сюда аппаратуру, наркоз, санитаров, элементарные медицинские средства гигиены, антисептические препараты. И в этот момент армяне, дождавшись тоже подкрепления, кинулись снова к танку. Наших солдат было десять человек вместе с доктором, они заняли оборону. Ганбар Гусейнов должен был срочно принимать решение, что делать?! Тем более по рации поймали перехват: армяне решили, что если с азербайджанских позиций пойдет подкрепление, то отойти, а танк расстрелять из минометов. Ганбар понял, что вместе с танком неминуемо погибнет и Халил. Тогда он принял решение: ампутировать руку немедленно. Объяснил танкисту ситуацию разделил спирт на две равные части: одну половину заставил выпить Халила, а вторую оставил на дезинфекцию. Пристроил над головой фонарь, достал скальпель и охотничий нож, наложил жгут... Позже Ганбар рассказывал, что наступил такой момент, когда ему самому потребовалось срочно подкрепиться, и он выпил тот спирт, предназначавшийся для дезинфекции. Сам в полуобморочном состоянии доктор вытащил, наконец, из танка Халила, находящегося в глубоком обмороке. Солдаты на носилках унесли танкиста, а танк по приказу, чтобы не достался армянам, подорвали. Халил Магомед оглы Султанов остался жить. Какое счастье для его троих детей!

Довольно часто солдаты просили меня по пути завезти письмо к ним домой. Отказать, по большей части, я не могла, кого они еще могут попросить, если не меня?! Стоит приехать в такой дом, как родители сначала пугаются, но потом, прочитав письмо, что сын жив и здоров, уже так просто тебя не отпустят. Приходят родственники и соседи, начинается долгий разговор. Обычно только на следующий день можешь уехать, чтобы никого не обидеть.

Таким образом, однажды попав в Шамкирский район, я познакомилась с главой исполнительной власти — Асланом Алиевичем Аслановым. Только за восемь месяцев Шамкирский район передал фронту десять штук танковых моторов, двадцать три машины ЗИЛ-130. Кроме техники, перечислили в Фонд обороны шестьдесят миллионов русских рублей и семьдесят миллионов мандатов. Я поинтересовалась, откуда такие средства?! На что вполне серьезно мне ответил Аслан Алиевич: “...понимаете, бывает мне приносят “благодарность” за различные решенные вопросы в виде денег. Тогда я это все официально актирую со своим юристом, и когда набирается приличная сумма, использую ее на нужды фронта и района. Не говоря уже о помощи семьям фронтовиков”. Например, через Красный Крест нам удалось выкупить у армян двоих пленных из нашего района, за одиннадцать миллионов русских рублей. О, Аллах, что они рассказывали, бедные! Они были свидетелями, как в лагерях, где их держали, проводили над пленными азербайджанцами эксперименты. Да лично я и из других источников знаю, что армяне занимаются трансплантацией человеческих органов за границу, “через третьи страны”. Думается мне, что рано или поздно, эти факты станут достоянием мировой общественности.

А в Баку меня ожидали неприятности. Джамиля Аббасова, курирующая издание моей книги, объяснила что фотомонтажные работы окончены, и дело теперь только за бумагой. Бумага нужна была особого качества, мелованная или на крайний случай специальная, офсетная. Иначе фотографии вообще невозможно отпечатать на приемлемом уровне. Увы, мои надежды не оправдались, бумаги для моей книги не нашлось.

Я не могла понять, в чем дело. Никто не посмел бы мне сказать, что фронтовой альбом, фотографии солдат, хроника войны никому в Азербайджане не нужны. Может быть, дело во мне? Но нет, меня наградили первой премией имени Османа Мирзоева, также присвоили премию, учрежденную Республиканским профсоюзом: журналистов Азербайджана, все ждут выхода второй части фотоальбома.

Я помню, как пришла в издательство к Джамиле Аббасовой: “Все! Забираю и уезжаю, если это никому не надо, значит, действительно не надо!”. Я рыдала, размазывая слезы по всему лицу, судорожно собирая рассыпанный макет книги. Господи, я даже пыталась его порвать! Сколько нервотрепок досталось бедной Джамиле, она и отпаивала меня водой, и закрывала в своем кабинете. Она смогла меня убедить, что моя фотохроника действительно нужна народу. Посмотри, — говорила она, — книга еще не отпечатана, но уже со всей типографии приходят люди, чтобы посмотреть фотографии, а вдруг там кто-то из их братьев, сыновей, отцов. Помню, как привели женщину показать, что здесь фотография ее погибшего сына, как она молилась за тебя, что ты все это делаешь”. Джамиля посоветовала мне обойти всех известных и неизвестных людей в поисках тех, кто хотя бы косвенно может мне помочь.

Да, это было нелегким делом, я чувствовала себя попрошайкой и просила я двенадцать тонн бумаги. Но Аббас Айдынович Аббасов был в длительной командировке, Вагиф Якубович Рустамов, чудесный, умный человек, но помочь абсолютно ничем не может, кроме как морально, Салахаддин Гулиев, ранее помогавший мне, теперь устал от меня. А кто-то из более-менее состоятельных бизнесменов, прослыша что-то “про трудности”, спешили по инерции показать свое “неодобрение”, хотя чему, и сами не знали. Умом вроде понимают, что ничего такого нет, но спинной мозг перетягивает.

Из месяцам месяц я металась из кабинета в кабинет, теряя надежду. И только мысль о Боге, что грех уныния равен греху смертному, поддерживала мою силу духа. У меня уже кончились все деньги, и наступил момент, когда я пришла к начальнику службы размещения гостиницы “Апшерон” Акифу Джафарову и говорю, что сейчас у меня трудный период, я занимаюсь книгой, а идти в Баку мне не к кому. Прошу разрешить мне жить, может быть, лотом я смогу возместить расходы. А Акиф Джафаров, сам пострадавший 20 января 1990 года, хорошо меня понял и говорит, чтобы я не о, чем не беспокоилась, что он верит в то, что я делаю нужное дело и все наладится. “Живи, работай, сколько надо”, — сказал Мирали ага, заместитель директора гостиницы. Должна сказать, что весь коллектив гостиницы “Апшерон”, начиная от старшего администратора Алии Рзаевой и кончая горничными, окружил меня искренней заботой и вниманием, за что я очень благодарна им. Безусловно, такая поддержка прибавила мне настроения, и я стала действительно верить, что “прорвемся”.

Буквально через несколько дней я попала в кабинет к начальнику железной дороги Азербайджана Вахиду Мамедовичу Надирли. И с этого момента произошел перелом событий. После того, как я .все рассказала, Вахид Мамедович говорит: “В настоящее время республика находится в экономической блокаде. Вся наша промышленность, к сожалению, замкнута на России. И бумажная промышленность тоже. Россия на словах говорит одно, а на деле абсолютно никак не поддерживает Азербайджан и сознательно усложняет вопросы, которые мы пытаемся решить самостоятельно. Поймите, все силы руководства отданы на установление перемирия и подготовке подписания контракта по нефтяным месторождениям. Решение этих двух вопросов — это жизненно важно для азербайджанского народа. Поэтому не держите в сердце обиды, а у меня есть предложение. Поскольку на тираж в тридцать тысяч действительно нет бумаги, то давайте напечатаем меньший тираж — три тысячи. А на это количество бумагу я найду. Конечно, три тысячи—это очень мало для семимиллионного Азербайджана, но хотя бы на фронте поймут, что что-то делается”.

Я слушала его прекрасные патриотические слова и думала, а знает ли он, что в бакинских магазинах продают плакаты с полуголыми девицами, напечатанными на замечательной импортной бумаге. Но я ничего ему не сказала, моя обида прошла, и я только радовалась, что познакомилась с таким мудрым человеком. Через небольшое время Вахид Мамедович Надирли действительно передал в типографию бумагу. Теперь я уже знаю, насколько отзывчив этот человек к горестям других людей, многие пенсионеры и инвалиды молятся за него Богу. Вахид Мамедович умудрился помочь даже волейбольной команде республики.

В издательстве потребовались еще какие-то последние приготовления: фольга, краска, обложечная бумага. Казалось, что все готово, но в последний момент выяснилось, что все же придется подождать, когда освободится непосредственно сама печатная машина. Неотвратимо приближался сентябрь, и на этой машине вовсю печатали школьные учебники, процесс было невозможно остановить. Я поняла, что принципиально все вопросы решены, что нет никакого злого умысла, а надо просто набраться терпения и ждать. Ну, а ждать и догонять, как известно, самое трудное дело. Но скучать мне не приходилось. Ведь в этот раз я приехала в Азербайджан со своей дочкой. В Риге кто-то пытался поджечь дверь моей квартиры, где дочка находилась одна в этот момент. К счастью, соседи спугнули их, во мы все очень испугались, последствия могли быть непредсказуемы. Еще год назад моя мама пыталась остановить меня, и сейчас, конечно, она стала требовать это с еще большей силой. Она даже заявила, что не будет больше “сидеть с моей дочерью”. Она полагала, что я не смогу уехать, бросив дочь. Она была права, я не могла ее оставить одну и поэтому взяла дочь, пишущую машинку и вперед, в Баку.

Сначала Лали находилась в районах, в семьях моих фронтовых друзей, но позже я привезла ее в Баку. Перед этим, правда, мне удалось провезти ее по некоторы