КАРАБАХ в ДОКУМЕНТАХ

  

 Начало | БИблиотека | Фото факты | Картинная галерея | Ссылки | Форум | Опрос | Поиск в google | AZAD QARABAĞ |
Татьяна Чаладзе. СОСТРАДАНИЕ

Татьяна Чаладзе

СОСТРАДАНИЕ

Стр.| 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 |

 Содержание

Я задумала эту книгу именно в Азербайджане, находясь в эпицентре вселенского горя родителей, страданий беженцев, слез осиротевших детей. Воистину, журналисты — это особая профессия и отвечать мы будем, видимо, только перед Богом — один на один. Все, что я увидела и узнала о войне в Азербайджане, вошло в меня, проросло через сердце. Раз я живу сегодня, в конце двадцатого века, оказалась именно на этой земле, видела именно то, что я видела, то именно поэтому осмелилась взять на себя свидетельство очевидца. Опровергнуть меня никто не сможет, так как я хочу лишь просто рассказать. Вот я — перед Богом и перед вами...

“Грех уныния равен греху смертному. Не все так безнадежно. Вспомним январь: в крошечной Литве танками и оружием не смогли уничтожить “музыканта” Ландсбергиса, который, наверное, и оружия в руках никогда не держал. Вспомним себя, ночью, на улицах Риги, готовых пустыми руками останавливать танки. Они завоеватели. Им есть что терять, поэтому они и испугались нас, безоружных, А у нас есть только Отечество и Свобода. Вернее, это у нашего Отечества и нашей Свободы есть только мы, кто будет защищать даже голыми руками. Нам предстоят трудные времена: может быть холод, может быть голод, могут быть жертвы. Но мы должны знать: ПОГИБНЕТ ОТЕЧЕСТВО — ПОГИБНЕМ МЫ!”.

ТАТЬЯНА  ЧАЛАДЗЕ,
газета “Атмода”, 21 февраля,1991 года

 

 

МЕНЯ ЧАСТО СПРАШИВАЮТ: “ПОЧЕМУ Я ПРИЕХАЛА ИМЕННО В АЗЕРБАЙДЖАН?”

В сентябре 1992 года в парламентской газете Латвии “Диена” вдруг пошли статьи о Нагорном Карабахе. Представьте, за один месяц, в одной и той же газете семнадцать статей и все большие, на разворот, с продолжением в следующих номерах, с фотографиями. И абсолютно все статьи отражены с одной стороны — Армении. Должна сказать, это произвело сильное впечатление на жителей маленькой Латвии, которые только, может быть, перевели дух от собственной борьбы за независимость, с ее жертвами и трагедиями. Как и в каждом узком профессиональном кругу, мы, журналисты, в принципе все хорошо знали друг друга. И стало заметно, что авторы статей из Армении, которые с пафосом требовали от Латвийского парламента признания “справедливой борьбы за независимость Нагорно-Карабахской Республики”, вдруг резко подняли свой уровень жизни, а именно, у одного появился видеоцентр, у другой, извините, дорогая шубка, третий поехал по туристической путевке за границу, четвертый поменял старую машину на новую...

Не знаю, как люди других профессий, но журналистам довольно часто приходится идти на компромисс, и мотивы бывают самые разные, но, как правило, бескорыстные: не всегда можно было печатать то, что ты знаешь, свидетелем чему был, а доказательства в суд представить не можешь, или гуманные причины вынуждают тебя пощадить “стрелочника”, так как главный преступник безнаказан и до него не добраться. В данном случае, с армянскими репортажами поражали наглость, цинизм неприкрытой коррупции, скорее, демонстрация армянского варианта: “Мы все можем!”.

Я никогда не считала себя “честным журналистом”. Еще в университете я спорила с преподавателем, что журналист эго не профессия, а состояние души! Или душа принимает, или нет. Просто моя душа не “приняла армянский вариант, ведь при всем потоке этих целенаправленных статей, где черным по белому писалось, что азербайджанцы воюют под влиянием наркотиков, алкоголя, что отрезают головы детям, жарят их и едят, высказывались умиления, что иностранцы, которые приговорены в тринадцати (странах к смертной казни за терроризм, нашли в себе силы приехать и воевать на стороне “многострадальных армян”. И при всем при этом ни в одной газете республики не было напечатано ни строчки со стороны Азербайджана, хотя бы ради приличия. Именно поэтому появилось решение поехать в Азербайджан. Из вредности характера.

В то время я была главным редактором газеты “Балтийское время” Народного фронта Латвии, правящей партии, членом которой был премьер-министр Латвии Ивар Годманис. Из этого вытекает, что в республике мое имя было известно и за ее пределами тоже — в 1991 году я работала в России специальным корреспондентом НФЛ, и радио “Свободная Европа” из Германии признало меня лучшим журналистом республики этого года, пригласило в Германию на учебу. После чего я стала главным редактором газеты и пользовалась определенной свободой действий. И вот 17 октября 1992 года я впервые прилетела в Баку.

Встретили меня Зотовы Виктор и Люба ханум, которым я предварительно сообщила о своем приезде. Виктор Романович — председатель общества “Содружество”, коренной бакинец, русский, свободно владеет азербайджанским языком. Его супруга — преподаватель в Институте народного хозяйства. В гостиницу меня не пустили, увезли к себе домой. Весь вечер шли разговоры и телефонные звонки соратников общества “Содружество”; жизнь в этой уютной квартире “била ключом”. Утром стал понятен смысл вчерашних напряженных телефонировании: оказывается, в Баку прибыла группа российских депутатов с целью изучения положения русскоязычных в Азербайджане. Ба-а, знакомые все лица! Те же самые приезжали когда-то, и к нам, в Латвию. Мы к ним тогда со всей душой, а они слушали, кивали, а, возвращаясь в Москву, говорили и делали совершенно противоположное обещаниям. Встреча в Баку выглядела примерно так: собравшиеся русскоязычные наивно, горячо и искренне пытались рассказать приезжим о своей любви к этой земле, о радостях и горестях, о войне, о роли России в этой войне. Но депутаты, всё также вежливо улыбаясь, доводили до сведения местных, что они ВСЕ РАВНО будут защищать их права (Ну почему у всех российских депутатов такие неопрятные прически?!).

А в самом Баку было тепло, красиво и... совсем не чувствовалось войны: красивые девушки, юноши, музыка, кафе, мороженое. Я даже не знала, как представить себе войну в Нагорном Карабахе, о которой, конечно же, слышала в течение четырех лет и отношение к которой тоже менялось от удивления, начиная с первых забастовок, первых столкновений, шока Сумгаита, до полного равнодушия — далеко, сами разберутся. Только уже в самом Министерстве обороны, куда меня привел все тот же Виктор Романович, ощущалось некоторое напряжение.

Приняла нас Лейла Юнусова, тогда руководитель Информационно-аналитического центра Министерства обороны. Эта хрупкая, миловидная на вид женщина дело свое знала; мне не пришлось много объяснять, кто я и зачем приехала. В течение пятнадцати минут было решено, что завтра утром в сопровождении представителя Информационного центра я выезжаю в зону боевых действий, в Агдеринский район в бригаду полковника Ниажметдина Садыхова.

Наутро Виктор Романович доставил меня в министерство, где уже ожидал Мустафа, тот самый сопровождающий, с которым мы должны были ехать. В течение примерно двух часов Мустафа оформлял документы, получал оружие, заправлял машину. Вся эта кутерьма происходила в приподнятом настроении, окружающие подходили, желали счастливой дороги, просили нас быть осторожными, а Мустафа со значительным видом отвечал, что, все будет в порядке. Все это вместе производило впечатление, и я уже не чувствовала себя чужой — мы вместе идем на опасное дело, и нас ждут здесь обратно живых и невредимых. Только теперь, по прошествии двух лет, проведенных в Карабахе, понимаю, насколько я тогда была наивна. Как бы то ни было, наконец, мы выехали.

Поехали мы по верхней дороге, через Ахсунский перевал. Так началась моя дорога на войну. Я и предположить не могла, что меня будет ждать на этом пути, что испытаю я практически все — и радость победы, - и горечь поражения, холод, голод, наступления, отступления, что буду перевязывать раненых и хоронить погибших. Что все это войдет в мою жизнь и изменит ее совершенно, что моя родная Латвия станет для меня чужой, несправедливой и лишь только потому, что я буду печатать правду, печатать фотографии и статьи о том, что видела на войне. А пока мне казалось, что вся дорога состоит из Ахсуинского перевала, а сам перевал состоит из поворотов и тумана.

Уже стемнело, когда мы приехали в Тертер. Здесь Мустафа зашел в здание главы исполнительной власти, потом вышел и сказал, что меня он оставит ночевать в Тертере, а сам поедет в часть, якобы выяснить обстановку, и утром вернется за мной. Мне это не понравилось, и я начала энергично протестовать, однако Мустафа сказал, что здесь боевая зона и, как иностранный корреспондент, я должна подчиняться, иначе он вернет меня в Баку. Угроза подействовала, я согласилась остаться. В гостинице свободных комнат не оказалось. Меня поместили в комнату, где было две кровати, на одной кровати положили меня, а на другой спал офицер полиции, работавший в Тертере. Ни имя, ни фамилия его у меня не сохранились, я просто не думала и не гадала, что когда-то буду писать мемуары, кстати, по этой причине я потеряла многие .имена. Помню лишь, что офицер, кажется он был полковник, сильно нервничал и переживал за то, чтобы я его не боялась. А я совершенно его не боялась, скорее наоборот, он боялся меня.

Мустафа должен был вернуться к восьми утра, но приехал после десяти. Помню, что я тогда приписала это опоздание военным опасностям, ведь войну я знала только по фильмам и никак не представляла себе, что это такое. Тем более что утром по телевизору, у дежурной на первом этаже передавали выступление Шамистана, военного диктора, читавшего фронтовую сводку. Практически все, кто был в гостинице, собрались вокруг и слушали, я, конечно, не понимала, что он говорит, но его голос звучал очень внушительно и трагично. Ханум, дежурная, молча вытирала слезы. У меня впервые появилось смутное чувство, что война—это не только бои на переднем крае, но и гражданское население, взвалившее на свои плечи все последствия. Мустафа приехал весь какой-то заторможенный, но я не приставала с вопросами, лишь бы быстрее выехать в часть. По дороге появились первые деревни, подвергшиеся артобстрелу, все было разрушено и сожжено. Стояла тишина. Спасаясь, люди покинули свои дома: так я узнала, что на войне бывают беженцы. Чем ближе к Агдеря, тем чаще встречалась разбитая, сожженная военная техника, помню возле дороги сожженный БМП, а на нем сидит белый голубь...

Вот мы уже проехали КПП и остановились во дворе штаба агдеринской бригады. Первое впечатление — солдаты, оружие, дисциплина. Меня провели к командиру, полковнику Ниажметдину Садыхову, высокому, уверенному в себе офицеру. Мое самое первое интервью в Азербайджане оказалось именно с ним. Говорить он умел: “...я не позволю трогать грязными руками мою Родину”. Все, что он тогда говорил, для меня было откровением, и теперь я тоже согласна с этими словами .и именно поэтому хочу их снова процитировать; “...дел много — надо создавать национальную армию и защищать людей от нападений. Армянские военные формирования перешли государственную границу Азербайджана и ведут на его территории кровопролитную войну. В этих местах жили только мирные люди, ни у кого не было оружия, они не могли элементарно защищаться, даже охотничьи ружья, тогда еще, по приказу Горбачева, забрали. При этом азербайджанские села постоянно обстреливались из установок “Град”. Жители, пытаясь спастись, бежали и попадали в плен к армянским боевикам. Если тех пленных не убивали, то продавали Азербайджану за деньги. Что говорить, мир содрогнулся, когда узнал трагедию азербайджанского села Ходжалы, где армяне расстреляли и старого, и малого, а ведь это происходит почти каждый дань и со множеством сел... Не могу не отметить особую роль Москвы, которая в своем страшном распаде делает ставку да межнациональные конфликты, произнося красивые речи, с одной стороны, и продавая оружие направо и налево, с другой стороны. Например, радиостанция “Арбалет” стоила восемь тысяч рублей, бронетранспортер — триста тысяч, танк — пятьсот тысяч, приходили и предлагали. Наши жители покупали у русских солдат автоматы по пятьдесят тысяч и отдавали — защищайтесь! Это не секрет, что у нас не было ни оружия, ни армии. Необходимость ее создания выстрадана кровью беззащитных людей”.

Сначала мне показалось, что вот он, штаб, это и есть война, я ходила по его территории, впитывала впечатления не через глаза и уши, а через кожу: вижу себя тогда — этакая большая тетя с широко распахнутым/и глазами и ртом. Но все же я быстро разобралась, что существуют еще и передовые позиции. Прошу разрешения проехать туда, а мне говорят — опасно. Я настаиваю — проехать тысячи километров и не увидеть все самой?! В общем уговорила, выделили мне машину и сопровождающих. Мы выехали в Члдран, на самые передовые позиции. Дорога — сплошь серпантин вокруг гор и проступающие из тумана разбитые сгоревшие дома. Всего несколько дней назад здесь шли бои. С дороги сходить нельзя, как правило, армяне перед отступлением все минируют. Были случаи, когда армянские боевики минировали трупы погибших, и при их сборе подрывались азербайджанские солдаты. Передовая — место, где в укромных уголках расположены палатки, землянки, военная техника, командный пункт. Со стороны слышны уханье снарядов и стрекот автоматов — идут обыкновенные позиционные бои. Все простые действия людей, будь то приготовление пищи или ремонт техники, наполнены особым смыслом опасности. Во время нашего разговора с командиром роты доложили, что в нескольких метрах, в лесу найдено тело азербайджанского солдата, который, слегка отойдя от позиции, погиб от ножа армянского боевика, очевидно, разведчика. Меня тут же отправили снова в штаб.

А в штабе меня ждал сюрприз, вот уж, действительно, ничего подобного я не могла себе представить... Оказывается, в штаб бригады приехал известный Полад Бюль-Бюль оглы. Да-да, тот самый: “...ты мне вчера сказала, что позвонишь сегодня, но не назвав мне часа, сказала только — жди!”. Во время моей юности у нас в Латвии эта песня была чрезвычайно популярна. Сейчас Полад-бей — министр культуры Азербайджана с представителями творческой интеллигенции привез в Агдеринский госпиталь медикаменты и одноразовые шприцы. Похоже, что знаменитый певец и композитор удивился не меньше, встретив здесь корреспондента аж из Риги. Разумеется, мы оба воспользовались моментом и уединились для интервью: “...жизнь надо возрождать заново, и поэтому я здесь. В самом начале конфликта была версия о технически и культурно отсталом регионе, где армянское население, якобы, не могло реализовать свои духовные потребности. В каждом районе Нагорного Карабаха были построены дома культуры, а это и зал, и коллектив художественной самодеятельности, и библиотека, книги в которую закупались в Ереване на армянском языке. Все это финансировалось, разумеется, из бюджета Азербайджана. В Степанакерте работал Армянский государственный драматический театр на армянском языке, который тоже все годы субсидировался из бюджета Азербайджана. Вообще, мы никогда не разделяли культуру и средства на азербайджанскую и армянскую, мы существовали в единой, общей, социальной сфере. Да, есть принцип самоопределения наций, но армяне уже самоопределились как нация. У них есть Республика Армения, у них есть столица Ереван, герб, гимн, армия, Верховный Совет, президент! А почему должно быть два армянских государства и одно из них на территории Азербайджана?! В Лос-Анджелесе триста тысяч армян, пусть они там на этом основании потребуют себе самоопределения. Нет, песни сейчас писать не магу — сердце рвется из-за всего происходящего...”.

Агдеря — белое ущелье... Через полгода я буду в числе последних солдат, покинувших Агдеря из-за армянского наступления. Как это страшно, отдавать города наступающему врагу, я -все помню и не знаю, забуду ли когда-нибудь. К сожалению, Агдеря был первый, но не последний город, который я оставляла вместе с армией. Но об этом позже. А тогда я действительно обратила внимание на то, как там жили армяне: практически, не было ни одного; одноэтажного дома, все двух-, трехэтажные, с обязательным гаражом, хозпостройками. В центре, рядом с Домом культуры, огромное панорамное колесо, качели, карусели и так далее. Дома сделаны добротно, богато, отделаны кафелем и некоторые даже мрамором, развита система водоснабжения. Ради справедливости должна признать, что азербайджанские поселки выглядят совсем иначе. В агдеринский Дом культуры попал .снаряд, и о библиотека с книгами .не пострадала — ..все книги на армянском языке и видно, что собирались они годами, не за один раз. А я помню, как в Риге, однажды, по телевидению выступали армяне и плакались, что им не разрешали на армянском языке ни учиться, “и говорить, ни читать. Все вранье...

Вместе с министром культуры в штаб приехал и Сардар Гамидов, глава исполнительной власти Тертерского района, а также Лейла Юнусова из Министерства обороны. В честь приезда высоких гостей комбриг устроил торжественный обед.

В принципе, все это время меня, не оставляли одну, все время рядом кто-нибудь находился, все время меня направляли: туда—можно, туда — нельзя. Но во время обеда все как-то расслабились, и я воспользовалась моментом выйти размяться. Оказалось, что есть столовая, на кухне работают девушки, солдаты не только всегда стоят по стойке смирно, но у них есть свободное время. Все мои попытки “поговорить по душам” не имели успеха по простой причине: мало кто понимал по-русски. Так мы и смотрели друг на друга, улыбались. Тем не менее, удалось выяснить, что вчера, оказывается, у них был праздник — праздник любви, и даже были танцы. Мне стало все понятно, почему Мустафа оставил меня ночевать в Тертере: не хотели, чтобы на празднике присутствовали чужие. Может быть, так и надо, но я до сих пор не могу простить этого Мустафе. Неожиданно все изменилось. Мимо меня забегали солдаты, на ходу выкрикивая команды. Подъехал мощный “Урал”, в крытый кузов в срочном порядке стали загружать ящики с патронами, туда же набивались солдаты. Тревога... Не помню, какими словами убедила командира разрешить поехать, но вот мы уже в “Ниве”, нагоняем уехавший вперед грузовик. В машине, кроме меня, за рулем Курбан, адъютант комбрига, Низами Аббас, кинорежиссер, работавший тогда в Министерстве обороны, он с видеокамерой, и Мустафа.

Тревога поднята из-за диверсионной группы, появившейся на Сарсангском водохранилище и совершающей террористические акты на дороге Агдеря—Атерк. Быстро стемнело, наша машина ориентировалась на задние огни идущего впереди грузовика. Вместе с темнотой пришло чувство опасности. Никто не знал, за каким поворотом нас ждали террористы, а потому все были готовы к встрече с ними в любую минуту. И стало мне в первый раз по-настоящему страшно: ночь, узкая горная дорога, с одной стороны, стена, уходящая вверх, с другой, обрыв и солдаты с молчаливой решимостью исполнить свой долг. Господи, молилась я про себя, спаси и сохрани нас, зачем я здесь, ведь меня тоже могут убить, и никто не узнает, что я здесь была. Хотелось закричать, чтобы машина потушила фары, спрятаться, забиться куда-нибудь и замереть... Но слава Богу, вслух я ничего подобного не произнесла. Проехали плотину на водохранилище и сразу же за очередным поворотом увидели горящую машину. Мы остановились.

Горел бензовоз, вернее, то, что от него осталось после выстрела из гранатомета. От водителя не осталось ничего, только так, что-то на стенках кабины. Я никак не могла избавиться от ощущения, что диверсанты где-то рядом, сверху наблюдают за нами. И вдруг, метров через двадцать, на верхней дороге “уазик”. В него выстрелили в упор из гранатомета. Двое убитых, третий ранен. Меня ни на минуту не оставляли одну. Низами уже давно оставил видеокамеру и взял автомат. Курбан старался спокойно объяснять, что в плен попадать живой никак нельзя. Кажется, я отвечала, что верю в Бога и по моей вере не могу сама себя убить на что Курбан похлопал меня по плечу и сказал, что, мол, ничего, я буду рядом и помогу. Сейчас я это пишу и смеюсь, не знаю, может быть, тогда он тоже шутил со мной таким образом, но я воспринимала все за чистую монету. Потом командир группы принял решение ехать дальше, а раненого положили в кузов грузовика. Навстречу попадались пустые машины со следами от пуль. Въехали в темное село, нигде ни огонька. Нас окружили жители, что-то рассказывали солдатам. Я плакала...

Позже мне часто доводилось в различных ситуациях учиться преодолевать страх, и, думается, что если бы не было этого случая на Сарсангском водохранилище, я вряд ли справилась с собой, ведь никто из ребят ни словом, ни взглядом, ни жестом не дали мне понять, что они видели, как я перетрусила. Я была вместе с ними, я была одной из них. Возможно, именно это обстоятельство повлияло на всю мою дальнейшую деятельность — я стала своей. И мне уже хотелось сделать все, чтобы как-то им помочь, а если не помочь, то просто быть рядом.

Мы спешили вернуться, ведь у нас был раненый. Грузовик остановился возле приемного отделения, с носилками бежали санитары, раненого увезли в операционную. Мы вернулись в штаб, где меня, оказывается, ожидала Лейла-ханум. Она сказала, что ночевать мы будем в Тертере, я вспомнила гостиницу, ее санитарное состояние и категорически отказалась. Но меня утешили, сказали, что в Тертере есть Дом гостей и там нам приготовлен ночлег, что там есть горячая вода и все остальные удобства. Все оказалось правдой: было чисто, уютно, тепло. Больше мне не доводилось там ночевать, зато я узнала, что в районных городах есть гостиницы и дома для гостей, я смогла оценить разницу между ними.

На следующий день поехала в госпиталь узнать, что с раненым, но он умер. Мне удалось съездить и на другие позиции, сфотографировать ребят. Время командировки кончалось, и мы вернулись в Баку. В Министерстве обороны военные журналисты Низами, Сеид-ага, тот самый Шамистан уже знали, в какую переделку я попала, и относились ко мне уже как к “обстрелянной”, то есть с определенным доверием. Они помогли мне собрать материалы о Ходжалы, о Шуше, о печально известном полку № 366. И все-таки, когда меня провожали, было определенное напряжение: вот я уеду: и что же про них напишу? Кстати, еще на позициях я столкнулась с определенным недоверием: сейчас, мол, здесь говорите так, а неизвестно, что напишите, “про нас никто не пишет, а если пишут, то неправду”. Честно говоря, все эти разговоры, а также утверждения об информационной блокаде я восприняла как кокетство. Несчастная! Могла ли я подумать, что все испытаю на собственной шкуре. Итак, я возвращалась в Ригу, тогда еще был прямой рейс самолета Рига—Баку, Баку—Рига. В октябре 1992 года еще можно было прилететь в Латвию без визы, и поэтому самолет был полон пассажиров. Рига всегда была популярна в Азербайджане: кто-то летел по работе, кто-то в гости, кто-то по еще, Бог знает, каким делам. А я возвращалась с войны.

НЕ В СИЛЕ БОГ, А В ПРАВДЕ

Тот страх, который я испытала на Сарсангском водохранилище, не прошел для меня бесследно: теперь я боялась того, что люди, с которыми я общалась в Азербайджане, подумают, что я осталась равнодушной, что я не напечатаю правду. Эти мысли будоражили меня и не давали покоя. Я торопилась выпустить специальный номер газеты “Балтийское время”, посвященный войне в Нагорном Карабахе. Обычно газета выходила на восьми полосах, у меня же было столько материала, что я приняла решение выпустить этот номер на шестнадцати страницах. Собрала работников редакции, непосредственно связанных с выпуском газеты, рассказала о своей поездке, показала привезенные материалы, объяснила, что от них потребуется работа в два раза большая, чем за то же самое время подготовки восьмиполосной газеты. Еще сказала, кто не хочет участвовать в создании данного специального выпуска, пусть скажет сразу. Лишних технических специалистов в редакции не было” и если бы кто-то отказался, пришлось бы искать работника на стороне, а на это ушло бы время. Однако работать согласились все. Тяжело нам тогда досталось, ведь на своих сотрудников я обрушила “кусочек” войны: наборщицы текста и корректоры не могли спокойно работать — плакали. У них перед глазами лежал не только текст ходжалинской трагедии, но и фотографии расстрелянных детей. Так с валерьянкой и работали. Одновременно со специальным выпуском я готовила “репортаж с пристрастием” в другой газете “Латвияс лайкс”, которая выходила на русском, латышском, немецком языках. И вот через десять дней после моего возвращения из Карабаха в первых числах ноября в один день вышли специальный выпуск газеты “Балтийское время”, полностью посвященный войне .в Азербайджане, и газета “Латвияс лайкс” с репортажем на весь разворот “С нами Аллах и два пулемета”.

В принципе я понимала, что если раньше из Азербайджана в республике не было напечатано ни строчки, то этот специальный выпуск должны были заметить. Но в первый день тишина, во второй тоже, я даже стала бояться, что никто не обратил внимания. Но зато на третий день — как будто прорвало плотину... С самого утра в редакции начались странные звонки по телефону, сначала бросали трубку и ничего не говорили, потом стали ругаться матом, потом вежливым голосом приглашали меня к телефону и, когда я брала трубку, кричали мне в ухо, что я такая-сякая, что как я посмела напечатать против армян, что они меня поймают, что они со мной сделают то-то и то-то и столько раз. Кстати, из звонивших не было ни одного латыша, все говорили чисто на русском или с характерным кавказским акцентом. Практически во всех более-менее заметных республиканских изданиях были статьи о том, что Чаладзе разжигает межнациональную рознь, что Чаладзе поступила необъективно, отразив только одну точку зрения— азербайджанскую, и, наконец, утверждали, что меня подкупили азербайджанцы.

Но нигде не было сказано, что я напечатала неправду, нигде не было так называемых опровержений. На телевидении, например, сидели солидные на весь экран и рассуждали о том, что как неосмотрительно поступила Чаладзе, напечатав только одну точку зрения, что этим маленькая Латвия втягивается в межнациональный конфликт между Арменией и Азербайджаном. Через несколько дней меня официально пригласили в Министерство юстиции Латвии и предупредили, что я нарушила свою компетенцию, что я ни больше ни меньше, как осложнила международные отношения между Латвией и Арменией, что в отношении меня будут приняты меры. А в редакции уже побили стекла в окнах, в мой домашний почтовый ящик посыпались, записки с матом и угрозами.

Во всем этом фейерверке однажды мне сообщили, что такого-то числа меня ждут на телевидении, где состоится передача прямого эфира, будут присутствовать представители Народного фронта Латвии, представители армянского национального культурного общества и еще кто-то, что на этой передаче я должна покаяться в своей некомпетентности, принести извинения армянскому обществу “за свои ошибки”, тогда, мол, меня простят и оставят и дальше .редактором газеты. Конечно, я пошла на эту передачу. Смутно помню все там происходящее и произнесенное. Суть была в одном: как я посмела напечатать “проазербайджанский” материал. В ответ я показала кипу газет “Диена” и другие с “проармянскими” материалами и добавила, что с редакторами этих газет не случилось ничего подобного, что произошло со мной. Хорошо помню окончание передачи. Ведущий с довольным видом предлагает мне ответить на вопрос телезрителя, что я могу сказать по поводу того, что меня подкупили азербайджанцы.

До сих пор помню ту минуту, когда я держала паузу, подбирая ответ: в самом деле не могу же я с экрана телевизора бить себя в грудь и убеждать, что я порядочная. И вот я стала отвечать: “Да! Меня подкупили!” — в это время беру в руки свою газету “Балтийское время”, открываю первую страницу, а там фотографии детей, погибших в Ходжалах, и на весь экран показываю эти фотографии: “Меня подкупили вот этим! Как вы думаете, сколько это стоит?! Вот, например, эта погибшая девочка очень похожа на мою дочь, видите ножку и .на .ней рану, мне кажется, что эта ножка моей дочери!” Все вокруг онемели. Тогда резко вскочил представитель Народного фронта Латвии и зачитал постановление Думы НФЛ, высшего руководящего органа, что ряд недостатков, допущенный из-за некомпетентности главного редактора, привел к серьезным последствиям, к разжиганию межнациональной розни и т. д., и что Чаладзе надо снять с занимаемой должности. На следующий день во всех газетах было напечатано постановление Думы НФЛ. Началась новая война телефонных звонков .и записок: вот, видишь, ты теперь никто, и мы тебе еще покажем!

Честно говоря, еще потом в течение нескольких дней я не понимала, что все это произошло именно со мной, в моей любимой стране, где я со всем пылом и жаром моей души боролась за национальное .возрождение латышского народа, активно участвовала в сопротивлении, подпольно печатала и распространяла листовки за свободу Латвии, и тогда, в кровавом январе 1991 года, .вместе со всеми стояла на баррикадах, рискуя жизнью. Я не могла понять, за что меня .начали травить? Никто даже -не пытался меня опровергать, -ни одним словом в газете я не обмолвилась, что, мол, бей армян, они сволочи. Я ЛИШЬ ПРОСТО НАПЕЧАТАЛА, ЧТО ПРОИЗОШЛО В АЗЕРБАЙДЖАНЕ, С ФАКТАМИ И АРГУМЕНТАМИ, С ФОТОГРАФИЯМИ. И тогда, наверное, я сделала самое лучшее, что могла сделать в данной ситуации: взяла пачки моих газет, купила билет на самолет и прилетела в Баку.

Меня встретили прямо в аэропорту, все тот же милый Виктор Романович Зотов, представители Министерства обороны. Прямо в аэропорту они стали читать газеты, которые я привезла. Они смотрели и не верили своим глазам, показывали друг другу фотографии, заголовки, считали страницы, теребили эти газеты и чуть ли не пробовали на вкус. Подходили окружающие нас люди, смотрели и тоже не верили своим глазам. Все это выглядело очень трогательно, но мне было неуютно и не по себе — я сделала лишь то, что обязан сделать журналист, и, несмотря и а то, что меня уже уволили с работы, я еще все равно успела получить зарплату. В общем привезли меня в Министерство обороны, к Лейле Юнусовой. К ней в кабинет набились люди, и все повторилось сначала — люди не верили своим глазам. Всеобщая .восторженность прямо-таки пугала, здесь, в Азербайджане, из меня сделали героя—Матросова, грудью закрывшего пулемет, а в Риге меня оплевали за “продажность”.

Все это было одинаково тягостно и создавало душевный дискомфорт. Поэтому буквально на следующий день я “отпросилась” в зону боевых действий. Сопровождающим на этот раз со мной поехал Азад Исазаде, капитан, заместитель Юнусовой. Стремилась я в ту же самую агдеринскую бригаду, где у меня уже появились мои первые фронтовые друзья, с кем я пережила мое первое “фронтовое крещение”. Я предвкушала ту минуту, когда отдам им мои газеты, фотографии. Действительно, приняли меня от всего сердца, я снова ездила; на те же самые позиции, где была раньше, и фотографировала. Отдавала тем же самым солдатам газеты, в которых было написано про них и были напечатаны их фотографии. Помню, как один мальчишка взял газету со своей фотографией и произнес: “...я отцу пошлю!”.

Как далеки они были от “наркоманов и пьяных солдат”, описываемых в армянских репортажах! Ведь эти мальчики не только на войну попали впервые, но многие вообще, первый раз за свои восемнадцать лет оторвались от родительского дома. Весь уклад жизни, традиции мусульман практически исключают возможность существования наркоманов, как социального явления. Может быть, в крупных городах, где подростки пользуются большей свободой передвижения, бывают подобные случаи, но не в районах, где проживает основная масса -населения. Там дети полностью под вниманием родителей и старших родственников.

Мы с Азадом Исазаде решили в этот раз поехать на одну из отдаленных позиций в Вагуаз, там находился полковник Гамзаев. В этот раз со мной уже почти не говорили по принципу “там опасно, туда нельзя”, моя газета служила пропуском фактически везде. Командный пункт располагался под горкой, высотой метров пятьсот, и непосредственно окопы находились наверху. Вот эта небольшая горка и стала моей первой покоренной вершиной в Карабахе.

Подниматься мне было трудно, недавно прошел дождь, ноги скользили по глинистой почве, ухватиться было не за что. Потом я упала и покатилась вниз, но схватилась за куст, а он оказался с колючками — руки расцарапала в кровь. До окопов мы все-таки добрались, я раздала газеты, и ребята от восторга стали стрелять. Я сидела на дне окопа, справа от меня начали стрелять из крупнокалиберного пулемета, и пустые гильзы посылались мне на голову. Представьте, я, оглохшая от выстрелов, вдруг чувствую, что в мою голову что-то ударяет, я закричала, что меня убили. Сначала все перепугались, но когда разобрались, смеялись, наверно, целый час. Собрались мы уходить вниз, и здесь я услышала “вз-з”. Армяне начали нас обстреливать. Ребята тогда шутили: “К. ним тоже, наверное, корреспондент приехал”.

Только спустились вниз, как начался минометный обстрел наших позиций, дороги, по которой мы приехали. Нам пришлось слетаться до утра. Полковник Гамзаев был так любезен, что утром выделил свой служебный “уазик”, чтобы нас отвезли в Агдеря, в штаб бригады. Утро было прекрасное, настроение у всех соответственно тоже, машина мчалась, скрипя на поворотах. Вот очередной поворот, и... небо—земля, небо—земля, небо— земля... зван стекол, скрежет, дикая боль, а потом—тишина...

Я обнаружила себя на асфальте, машина в перевернутом, смятом виде в стороне, чуть дальше от меня лежит Азад, а водитель бегает вокруг и что-то корячит. Я пытаюсь встать и не могу, пробую ползти к Азаду, он весь в крови и не шевелится. Но ползти у меня не получается, как раз все-таки Азад добрался до меня, вместе кое-как мы окатились на обочину, выясняем: “Ты жив? а ты жива?”. Прошло какое-то время, понемногу приходим в себя. Оба живы, у Азада все лицо в крови от разбитого стекла, голова кружится, тошнота, ушибы, но в принципе держится. У меня крови мало, я сидела на втором сиденье, и стекла меня почти не задели, а вот двигаться не могу — адская - боль в спине. У водителя ни царапины.

Наконец, на дороге показался грузовик “Урал”, который, конечно же, остановился возле нас. Машина, ехавшая в Агдеря, принадлежала гянджинскому батальону, в ней были водитель и еще один солдат. Азаду перевязали голову, меня положили в кабину. Авария произошла, не доезжая Драмбона, и расстояние до Агдеря было еще приличным, от боли я потеряла счет времени, (водитель старался ехать помедленнее, чтобы машину не трясло. Не знаю почему, но нас привезли сначала в штаб бригады к Садыхову: помню, когда меня перенесли в легковую машину, чтобы везти в госпиталь, кто-то из стоящих вокруг солдат произнес: “Все, отвоевалась журналисточка, теперь больше не приедет!”.

На ходу, пытаясь открыть кобуру, к нам бежал комбриг: “Кто?! Кто водитель?!” — а водителя, зная характер Садыхова, Азад предусмотрительно оставил на дороге возле разбитой машины.

В госпитале поднялся переполох: накануне я была у них в гостях и раздаивала газеты. Срочным образом мне сделали обезболивающие уколы, потом рентген, положили в палату. Пришел врач, обработал мои ушибы и царапины. К счастью, рентгеновский снимок показал, что ничего страшного не произошло: сильнейший ушиб копчика, хотя, безусловно, это было очень болезненно, и потом еще долгое время я не могла свободно двигаться и наклоняться.

Вечером ко мне пришел озабоченный Азад, ночью ему было необходимо, быть в Баку, так как утром он должен был вместе с Лейлой Юнусовой и другими представителями Министерства обороны выехать в Казах, на переговоры с армянами. Мне тоже не хотелось упустить такую возможность. Я его убедила, что буду в состоянии поехать с ним в Баку и потом на переговоры, в Казах, тем более, что на заднем сиденье “Жигулей” вполне было удобно ехать лежа. Азад пошел за машиной, а ко мне пришел начальник Агдеринского госпиталя полковник Курбан Джамалович Курбанов, именно тогда и началась наша дружба, впоследствии превратившаяся в Доверительное, теплое общение. Узнав, что я хочу уехать, он пришел в ужас и категорически запретил покидать госпиталь, однако и я не сдавалась, объяснила, что у меня тоже есть долг журналиста, а это то же самое, что долг солдата. В конце концов, сделав мне полное обезболивание и надевав на дорогу кучу лекарств, меня выпустили. Правда, как лотом выяснилось, что все-таки с разрешения комбрига: “Пусть уезжает, вдруг с ней опять что-нибудь случится!”.

Доехали мы без приключений, и уже в десять часов вечера Азад поселил меня в гостинице “Азербайджан”. Устроившись в номере, расслабившись, я вспомнила, что в этот день еще вообще ничего не ела, а голод такая вещь, что стоит о нем вспомнить, как ты больше уже ничего, не можешь делать, как только думать о еде, и я решила пойти поискать буфет. В буфете я столкнулась с компанией молодых людей, пьяных и совершенно потерявших здравомыслие: похожа на русскую, поздно вечером, в гостинице, значит, можно сделать этой женщине разного рода предложения. Объяснить им я ничего не Могла, могла только подраться, да и то сил не было. Вернулась снова в номер, но долго не просидела” очень хотелось есть. Пошла к дежурной, но ее не оказалось на месте. И вот я вижу, что по коридору идет мужчина в военной форме, внешне очень серьезный, похож на Фиделя Кастро. Подхожу к нему и спрашиваю: “Вы с фронта?”. Он посмотрел на меня и нехотя ответил, что да. “Я тоже!” — сказала и разрыдалась. Дали себя знать нервное напряжение и авария. Стала сквозь слезы его просить, чтобы он проводил меня в буфет, пока я куплю еду, рассказала про аварию, что я журналистка и что ко мне пристают пьяные. Тогда он отвел меня в мой номер, сказал, что сам все принесет. Минут через пятнадцать он вернулся и принес массу вкусных вещей, но главное, там была жареная курица! Я ела, а он сидел и смотрел на меня: о чем он думал? Буквально через, минут сорок за ним приехали его друзья, он уезжал на фронт. На прощанье он подарил мне свою фотографию, так я узнала, что его зовут Абдуллаев Галиб Джамал оглы. Больше я его никогда не видела, но, надеюсь, что он жив и здоров.

На следующий день в Казах, на границу, на переговоры выехала целая делегация, и я в том числе. Сначала мы приехали в бригаду, к полковнику Исе Садыкову, благодаря которому стала возможна очередная попытка переговоров, он смог создать определенное спокойствие на своем участке границы и ввел совместные посты по охране границы Казах—Иджеван. Потом вместе с командиром бригады и всеми остальными участниками переговоров приехали к границе и дальше пошли пешком на территорию Армении, в Иджеванский район. Прошли мы, наверное, километр и подошли к скульптурному сооружению, обозначавшему мать-Армению. Там нас поджидали армяне и представители международного Красного Креста. И вот уже все вместе мы пошли вперед.

Так в первый, и наверно, в последний раз моя нога студила в Армению. Несмотря на то, что все оживленно разговаривали, все равно присутствовало напряжение: хитрость, вероломство армян известны далеко за пределами их республики и даже отмечалось в древнем мире: как известно, армяне гордятся своей древней Киликией, — поэтому цитирую: “...коренные обитатели Киликии пользовались дурной славой. По ходячей пословице, самые плохие “к” были: киликийцы (на первом месте — Т. Ч.), капподакийцы, критяне”. (Эрик Нюстрем. Библейский энциклопедический словарь. Мировая христианская миссия, Торонто, 1985г.).

Недалеко от границы Армении находился Дом гостей, где и проходили непосредственно переговоры. Вначале журналистам разрешили поснимать на видео- и фотопленку, а потом встреча продолжалась за закрытыми дверями без журналистов. Со стороны Азербайджана журналистов было человек десять: с телевидения, радио, газет, Азеринформа и даже я, иностранный журналист. С армянской стороны был только один пожилой мужчина, корреспондент районной газеты. Я заметила, что армянские солдаты, крутившиеся вокруг нас, обращают на меня большее внимание, и именно ко мне “привязался” тот самый единственный армянский корреспондент, кто я, мол, откуда и зачем. Когда я с ним говорила, армянские солдаты подошли вплотную и стали довольно настойчиво приглашать меня покататься на машине?! Когда я пыталась отойти от них, схватили даже за руку. Азербайджанские солдаты охраны подошли к нам, и вместе с ними я смогла уйти. И вот здесь выяснилась причина особого внимания ко мне со стороны армян, они стали кричать: “...ты зачем так говорила по телевизору! Тебя надо убить!”. Действительно, когда я прилетела в Баку с газетами, меня пригласили на телевидение и взяли интервью, где я рассказала о том, что видела на Сарсаганском водохранилище, о том, что со мной произошло в Риге, и свое отношение ко всему этому. Оказывается, телестанции Иджевана принимают и показывают Азербайджанское телевидение (наверное выборочно), но тем не менее именно меня они видели и, как оказалось, запомнили. До самого конца переговоров, до того момента, как мы ушли с армянской территории, меня окружали наши ребята и даже, когда шли по территории Азербайджана, предупреждали о снайперах, от рук которых уже погибли журналисты Илья Лазаревич, Валерий Дементьев. Но все обошлось. Ночевать мы остались в Казахе.

Наутро мы узнали, что в Агдеринском районе произошли нападения армян на наши позиции. Как раз в том месте, где были мои друзья, с которыми я подружилась в прошлый раз. Прямо из Казаха я поехала в Агдеря. Приехала в штаб бригады к Садыхову Ниажметдину. На этот раз он был суров: вновь начались .военные действия, и мне здесь делать нечего. Я тоже настаиваю, что у меня разрешение Министерства обороны работать в зоне боевых действий, он в ответ, что не хочет за меня отвечать и, вообще, чтобы он меня больше не видел. Я обиделась. Взяла свою сумку и пошла в госпиталь к Курбану Джамаловичу. Попросила его разрешения остаться на день-два, поработать с санинструкторами, с ранеными и т. д. Он разрешил.

Наблюдая работу госпиталя, я сообразила, что раненых с позиций выносит санинструктор на передовой медицинский пункт, там оказывают им первую помощь, вызывают санитарную машину, которая и привозят раненых в госпиталь. Я поняла, что, находясь в санитарной машине, можно попасть непосредственно на позиции, и для этого совершенно необязательно “беспокоить” комбрига. На другой день, 2 декабря, вместе с фельдшером Мунасибом Бадаловым выехали в район Драмбона, на передовой медицинский пункт. Перед этим мы зашли в оружейную госпиталя, и я упросила Али выдать мне под расписку автомат, как я говорила, на всякий случай, хотя на какой случай, даже и не представляла. Али сказал, что если я покажу, что умею с автоматом обращаться, то он даст мне его. Было приятно, что то, чему меня научили ребята в штабе бригады, выглядело убедительно, и Али действительно выдал мне автомат.

Мы приехали в медпункт. Я оставила свою сумку, и мы направились на позиции. В это время армяне начали наступление на Члдран, и сразу же за Драмбоном, на одной из полян мы увидели измученных солдат, сидевших прямо на земле. Рядом с ними лежали раненые. Вот подъехала грузовая машина, и из кузова выгрузили двоих мертвых солдат и четверых раненых, машина должна была вернуться на позицию с боеприпасами. Разрывы снарядов падали все ближе и ближе, слышны были автоматные очереди. На место сбора приходили солдаты, на руках неся своих раненых. Дорога из Члдрана хорошо просматривалась, и я вижу, как по дороге несется “уазик”, а вокруг то справа, то слева, то впереди, то сзади встают фонтаны взрывов. Все поднялись и стали смотреть за машиной: “БМП по ним лупит”, — кто-то перевел мне. Все затаили дыхание, проскочит или нет?! Потом машина скрылась из виду, и здесь, на месте сбора, ее ожидали минут через десять.

На меня никто не обращал внимания, притихшая, я сидела на одном из поваленных деревьев и ждала, когда вернется Мунасиб, повезший в госпиталь раненых. Подъехал тот самый “уазик”, распахнулись все четыре дверцы, и из машины стали выносить раненых, не помню их точное число, но я удивилась, как они там поместились. Из этой же машины вышел офицер, сел на ствол того же поваленного дерева, закурил. Он просто сидел и ни на что не реагировал, я не выдержала и обратилась к нему с вопросам, что может испытывать человек, только что избежавший смертельной опасности и, кроме того, спасший раненых. Майор повернулся, взглянул на меня и потом спросил: “А вы, собственно, кто?”. Я отвечаю, что журналист из Риги, из Латвии. Он спросил мои документы: как в таком месте может оказаться иностранный журналист и совершенно один?! Вместе с документами я дала ему газету “Балтийское время”, несколько штук которых сложенными я носила с собой. Уже не один раз эти газеты служили мне своеобразным пропуском. Майор стал смотреть газету, вокруг собрались солдаты. Но в этот момент на одну из сопок вышел армянский БМП и стал нас обстреливать. Солдаты быстро собрались и стали отходить в лесок.

Я растерялась, однако майор, видимо, не без колебаний, предложил мне поехать вместе с ним в штаб. Я согласилась. Конечно, мне стало страшно оставаться здесь одной, под обстрелом, и санитарная машина с Мунасибом задерживалась, тем более майор сказал — в штаб. Моя наивность в то время не знала границ, я действительно не представляла себе линию фронта как таковую, не могла подумать, что она тянется на многие километры и районы республики. Мне казалось, что фронт—это те позиции, на которых я была, а штаб Садыхова - единственный и самый главный. На том самом геройском “уазике” мы успели заехать за моей сумкой в полевой медпункт, где в это время все эвакуировались, и выехали на агдеринскую дорогу.

За Драмбоном нас остановили полицейские стали проверять документы, ко мне не было никаких претензии, а вот с майором полицейские стали что-то выяснять на повышенных тонах. Потом майору, видимо, надоело, он хлопнул дверью, и машина рванулась. Я поинтересовалась, в чем дело. Майор ответил, что полицейский требовал, чтобы они вернулись, мол, трусы. Я возмутилась, оказывается, мы, действительно, убегаем и бросаем солдат! “Остановите машину! Я выйду, остаюсь здесь!”. В ответ майор буквально рявкнул: “А я что, по-вашему, трус! Но у каждого своя задача!”. Я вспомнила, как они привезли раненых, и притихла: этот майор, кто угодно, но только не трус.

Уже стемнело, машина крутилась на поворотах, а сердце мое сжималось от страха, моя спина еще болела после аварии. Вдруг я заметила, что мы едем не в штаб, а по какой-то проселочной дороге, где нет ни огонька, ни людей и, как мне показалось, в направлении армянских позиций. Тут я вспомнила, что сам майор не похож на азербайджанца: кожа светлая, волосы рыжие, со мной не обмолвился ни одним лишним словом, с водителем вообще не разговаривает, а только молча рукой показывает направление движения, и заехали мы уже за это время черт знает куда по какой-то лесной дороге, где деревья сомкнулись над машиной, что не видно даже звезд. На память пришли пожелания армян о моей смерти, разговоры о разного рода террористах, действовавших в тылу азербайджанской армии. Мне стало очень страшно, тем более, что ехали уже вообще без дороги, по какому-то полю. Думаю все, здесь меня и закопают. Вдруг я вспомнила, что у меня в руках автомат! Я сняла предохранитель, дернула затвор — просто так не сдамся! Майор услышал мои движения и спрашивает: “Что, Таня, страшно?”. “Да, — отвечаю, — но что теперь делать?!”. Он снова замолчал, машина неизвестно куда едет, а я, взмокшая от напряжения и страха. Но вот показались огни, что меня не успокоило, а вдруг армянские позиции?!

Наконец, машина остановилась, майор говорит: “Пошли”. Я выхожу с автоматом наперевес, готовая абсолютно ко всему. Подходим к машине с будкой, теперь я уже знаю, что такие машины называются КШМ (командно-штабная машина), поднимаемся в нее. Внутри сидит офицер, приветствует майора, говорят на непонятном языке— азербайджанском или армянском? Офицер смотрит на мой автомат, слушает майора, а потом начинает хохотать, я бы сказала рыдать от смеха. В этот момент дневальный принес чай, и у него на рукаве я увидела нашивку Азербайджанской национальной армии. Да-а-а. Мне тоже стало смешно. И только теперь, за чаем, майор представился — Магомед Мамедов, начальник медицинской службы фронта внутренних войск МВД Азербайджана, лезгин. Так я узнала, что в Азербайджане проживают лезгины, талыши, аварцы, таты, курды, и все они считают эту землю своей Родиной, которую и защищают. Таким вот образом я впервые попала в Маниклы Агдамского района, на место, с которым у меня будет связано очень много разных событий и новых впечатлений.

В штаб фронта внутренних войск, который в то время располагался в Хындырстане, мы приехали глубокой ночью. Несмотря на это, начальник штаба, полковник Сабир Шабанов не спал. Оказывается, в Члдране, куда сегодня наступали армяне, стоял батальон внутренних войск, отступление и потери которого не давали покоя полковнику. Мое появление в штабе внутренних войск Шабанов воспринял с радостью, накануне он смотрел мое выступление по телевизору, и поэтому доверял мне. Он же и предложил остаться здесь на пару дней, чтобы я могла воочию убедиться, что через день Члдран будет снова в руках Азербайджанской армии. Об этом я могла только мечтать — участвовать в боевой операции!

Наступило 4 декабря 1992 года, моя первая атака! День был пасмурный, дождь то моросил, то переставал, то снова моросил. Из Хындырстана мы выехали рано утром по агдеринской дороге через Попровенд. Проезжая Драмбон, услышали канонаду, шла артиллерийская подготовка атаки, точнее, обстрел позиций, где были армяне. На командном пункте “Чайка-19” уже было скопление военной техники, солдат. Все были напряжены. Выстроили солдат, которым через несколько минут предстояло идти в атаку, командир им что-то внушал, после чего они стали одевать бронежилеты, каски. Я в это время, извините за выражение, “захлебывалась от восторга”, — присутствие в центре событий, ощущение опасности, ведь армяне нас тоже обстреливали из миномета, я вместе с тем ответственность за поставленную военную задачу, все это бодрило и создавало определенную атмосферу единения между мной и теми, шедшими в бой.

Вдруг ко мне подходит офицер, лейтенант: “Простите, вы Татьяна Чаладзе? Как, неужели вы здесь, с нами?! Только что, там, в машине, мы прочитали вашу статью и еще целую газету “Балтийское время” на азербайджанском языке, как вам удалось в Латвии напечатать газету на азербайджанском языке?!”. Я пытаюсь ему объяснить, что этого быть не может, что газета напечатана на латышском и русском языках, но в Азербайджан я привезла только на русском, так как на латышском здесь читать никто не может. Но договорить не успела, лейтенант достает из кармана газету. Смотрю, моя, “Балтийское время”, фотографии те же, верстка материалов такая же, тоже шестнадцать страниц, на месте подписи главного редактора моя фамилия, но только вся газета действительно на азербайджанском языке.

Вот это да! Ничего подобного мировой практике я не слышала. Именно здесь, в этот момент, я ощутила последствия информационной блокады вокруг республики — для людей ценно каждое правдивое слово о тех ужасах, что переживает их земля. Этот выпуск, подготовленный редакцией газеты “Азербайджан”, буквально в считанные дни был переведен на азербайджанский язык, отпечатан и распространен по всей республике. Эта газета олицетворила собой, я не постесняюсь сказать, хлеб духовный, поддержала и дала надежду отчаявшемуся народу, который изо дня в день, из месяца в месяц, годами, после Сумгаита, после 20 января 1990 года, не слышал искреннего, доброго слова в средствах массовой информации, тогда еще союзных, а потом и российских. В газетах, на телевидении мы постоянно слышим: “...задержаны трое преступников, двое рабочих и один азербайджанец!”. Эта фраза доказывает истинное отношение “русскоговорящих” к Азербайджану в частности.

Строй солдат уже в бронежилетах, касках выстроился в ожидании последней команды. Инстинктивно я чувствовала, что надо мне для них что-то сделать, морально поддержать. И я стала их фотографировать. Из-за плохой погоды—моросящий дождь, туман, я подходила очень близко и фотографировала, фотографировала... Командир, готовый скомандовать, замер, ожидая, когда Я сфотографирую всех. Их лица, глаза я помню до сих пор: мальчишки по возрасту, они были старше меня по миропониманию, по осознанию своего предназначения— ДАЖЕ УМЕРЕТЬ РАДИ СВОЕЙ ЗЕМЛИ. Пожалуй, именно эти мальчики, шедшие тогда в атаку, на смертельный бой, 4 декабря 1992 года, заворожили меня на всю оставшуюся жизнь — НЕ ОБМАНИ!

Прозвучала команда, в небо взлетели ракеты, и они пошли в атаку. А в небе металась, то падая вниз, то взмывая вверх, кричала, чуть ли не по-человечески, раненая птица. Бой то затухал, то разгорался с новой силой. Артиллерийский обстрел шел как с азербайджанской, так и с армянской стороны. Нам, находящимся во втором эшелоне, все время приходилось менять дислокацию. Наш резерв ушел на подмогу, и вот около пяти часов вечера наши солдаты вошли в село Члдран. Участвовать в наступлении тоже страшно, ты воочию видишь последствия боевых действий, погибших с одной и другой стороны. И трудно избавиться от мысли, что в принципе ты можешь оказаться на их месте. Но, оказывается, на войне есть еще более страшные вещи, чем быть погибшим в бою.

За окраиной села наши солдаты обнаружили яму, в которой были тела азербайджанских солдат, попавших в плен к армянам, когда те наступали два дня назад. Мне трудно об этом писать спокойно, но я должна: невозможно было подсчитать сразу, сколько погибших в яме, так как отрубленные части тела валялись вперемешку. Чуть дальше, в перелеске, нашли четыре мальчишеских тела со следами извращенных издевательств. Я понимаю, я была ОБЯЗАНА это сфотографировать, но со мной произошел нервный шок. С подобным я столкнулась впервые в своей жизни, одно дело смотреть видео-, фотоматериалы и совсем другое — видеть все собственным” глазами, ощутить запах, слышать рыдания мужчин, обнаруживших здесь своих друзей, впитывать эту атмосферу горького потрясения. Майор Мамедов увез меня в штаб фронта, в медсанчасть. Там меня пытались успокоить...

Уже не в первый раз я задумалась над вопросом: зачем я здесь? Я приехала по собственной воле, меня никто не заставлял, меня никто не подкупил, меня даже никто особенно и не просил. И в Риге, и в Баку все удивлялись, зачем мне это? Только на фронте практически никто не спрашивал, все свято верили, что мне это необходимо как журналисту, чтобы “рассказать миру правду”, эти слова мне говорил чуть ли не каждый на фронте. Помню, что в тот день я ограничила свои размышления тем, что раз ИМЕННО Я ВСЕ-ТАКИ ЗДЕСЬ, ЗНАЧИТ, ЭТО ВСЕ ЖЕ КОМУ-ТО НАДО. Под словом “кому-то” я подразумевала волю Бога и, поскольку я человек верующий, как могла, положилась на Бога, что со временем мне станет ясно, зачем же я все-таки здесь?!

Через день я узнала, что планируется развитие успешного наступления и есть план продвигаться дальше, на Срхавенд. Я поспешила продемонстрировать майору Мамедову и полковнику Шабанову мою “боеспособность”, но несмотря ни на какие уговоры, мне разрешили находиться исключительно “при врачах” и ни шагу вперед. Они не успели забыть, сколько со мной провозились после Члдрана. Однако, как бывало потом уже не раз, в боевой обстановке все планы меняются.

Передовой медицинский пункт находился примерно в километре от места боя, и раненых привозили, приносили, притаскивали на носилках. Санинструктора их обрабатывали, оказывали первую помощь и отправляли в тыл, в полевой госпиталь в Агдере. Но по мере того, как разгорелся бой в Срхавенде, раненых было некому доставлять в медпункт. В бою уже участвовали и вертолеты, армяне сбрасывали бомбы со стальными иглами это как заостренные гвозди, только без шляпок. Санинструктора ушли за ранеными и случилось так, что их одного убило, другого ранило. В итоге раненых доставляли, как могли, в основном, легкораненые несли других, тяжелораненых. Майор Мамедов, начальник медслужбы ВВ, уже давно сбросил свой китель и ухаживает за ранеными, которых все несут и несут. Я зарядила уже вторую пленку и фотографирую, стараюсь. Вдруг майор хватает меня за руку и говорит: “Бросай свои фотоаппараты и давай помогай мне!”. Я словно опомнилась, действительно, мальчишки стонущие, кричащие, все в крови лежат на земле, а он мечется между ними. Я оставила фотоаппараты и склонилась над ними.

И снова, в который уже раз, меня охватывает страх, ну как к нему дотронуться, он живой, в крови, стонет, плачет, зовет маму, а ведь я ничего не умею! И снова, в который раз, я преодолеваю свой страх: решительность характера помогла мне и здесь. Во-первых, освобождаю пространство вокруг раны, обрабатываю йодом, перевязываю. Но это только так, как говорится, на самом деле все иначе, чтобы добраться до раны одежду надо или снять, или разрезать, из открытой раны надо удалить все видимые осколки, а когда йод коснется это-то места быть готовой к тому, что раненый или оттолкнет тебя, или наоборот, потеряет сознание, наложить тампон и потом бинтовать. А как бинтовать грудную клетку: надо раненого приподнять на себя и, конечно, не дернуться нечаянно, когда его кровь проникнет на твою одежду. Потом надо остановить машину, которая несется в тыл за боеприпасами, я положить в нее раненых. Дороги все обстреливаются, и машины очень редки. Тогда майор Мамедов приказывает своему водителю Таиру отвезти раненых на “уазике”. Таир был не просто классный водитель, это был парень потрясающей храбрости и добродушия, ему вполне можно было доверить отвезти раненых. Таир уехал, а нам пришлось переменить место пункта: разрывы минометных снарядов становились все ближе и ближе. Как раз стали приносить раненых и с иголками от армянских бомб. Смотрю, парень без сознания, вся голова в крови, а рану не вижу, растерялась, даже заплакала. И вдруг слышу, миномет, а снаряд, когда летит, так противно шелестит и, кажется, что сейчас именно в тебя попадет. Я схватила голову раненого и прижала к себе. И здесь, в волосах, обнаружила ранение. Стальная игла, длиной пять сантиметров и диаметром 5 миллиметров, почти полностью вошла в голову, торчал лишь кончик. Он открыл глаза, пытался двигаться, но взгляд и движения его были бессознательны. Он так я умер у меня на руках...

Стемнело, бой затих. Наши солдаты заняли Срхавенд. Вернулся из госпиталя Таир, привез еду. Рассказывал, что когда в приемном покое врачи осматривали раненых, ругались: “Ну кто вас так мог бинтовать?!”, а когда раненые говорили, что журналистка из Риги, врачи уточняли, — та самая? Вот молодец!”. После этого боя, независимо от того, попадала я в боевые действия или нет, но на позиции я выезжала не только с фотоаппаратами, но и с санитарной сумкой. Тем более, что тогда же меня научили и делать уколы: майор говорит, возьми вон ту ампулу, вон тот шприц и сделай укол. Отвечаю, что, мол, не могу, а он требует, в кино видела? Вот так и делай!

Описывая эти бои, я не оговорилась, называя азербайджанских (солдат НАШИМИ. После того, что я испытала, находясь рядом с ними, подвергаясь опасности наравне с .ними, разделяя радость победы и горечь потерь, деля хлеб и воду, я сделала в тот момент, непроизвольно, свой выбор. Позже пришло осознание моего выбора и более того аргументированность, чему, собственно, и посвящена вторая часть этой книги). Я стала для них своей, а они для меня моими. А вместе мы стали нашими. А из Срхавенда нам пришлось отступить через пару дней.

В другом госпитале, агдамском, мне удалось найти санитара, который по совместительству сотрудничал с районной газетой “Карабах”, фотокорреспондентом. Он проявил пленки и отпечатал фотографии, которые я снимала в этих декабрьских боях. Я ездила по позициям и развозила ребятам фотографии.

Машина, как правило, могла добраться лишь до штаба батальона, а дальше из-за дождей лесные и полевые дороги превращались в месиво грязи, по которому надо было не ехать, а плыть. Или идти пешком. На ботинки налипает грязь килограммами, дорогу видно плохо и место, которое кажется более-менее твердым, на самом деле подмерзшая лужа с жидкой грязью, и ты, теряя равновесие, падаешь во всей своей красе. Грязь скользит, ноги разъезжаются, и подняться без помощи очень трудно. При падении еще надо стараться сумку держать вверх, чтобы не испортить фотоаппараты, фотографии, документы. И вот, наконец, добираюсь до роты, в зависимости от местности командный пункт в роте может быть и в покинутом, полуразрушенном доме, но, в основном, в палатках или землянке. Когда встречают меня, замерзшую, перепачканную, вспотевшую, поднимается суматоха. Меня сажают поближе к огню, как правило, это печка-“буржуйка”, кто-то уже забрал мою одежду для чистки, а я, закутанная в бушлат или (если нет такого большого размера) в одеяло, пью горячий чай. И наступает самый тяжелый момент, ради чего я к ним пришла: я достаю фотографии, вся рота, кроме постовых, собирается вокруг. Ребята разбирают фотографии не только свои собственные, но и погибших друзей. На память. Мы вспоминаем снова и снова наши бои, как все было, договариваемся навестить раненых. Меня очень много расспрашивают о Латвии, вообще о жизни. Удивительно, ребята в массе своей не говорят по-русски, а я по-азербайджански, но я всегда понимала их, а они всегда понимали меня.

И не только солдаты. Однажды на середине трассы испортилась машина, я возвращалась из Физули в Агдам (тогда он еще не был оккупирован), водитель оставил меня сторожить машину, а сам на попутной поехал за запчастью. Два часа ночи, чувствую — замерзаю, холод в буквальном смысле “пробрал до костей”. Погибаю. Нет, думаю, надо что-то делать. В стороне от дороги вижу свет, иду туда. Дом огорожен забором из веток. Стучу в калитку, никто не отзывается, а свет горит во дворе, перед входной дверью. Что делать? Перелезла через забор, подошла к дому, стучу уже .в дверь, а кричать хозяевам боюсь — голос женский, русский, вообще не откроют. Слышу, открывают дверь, выходит аксакал, смотрит на меня, а время уже около трех часов ночи. Рассказываю ему, что я журналистка из Риги, заблудилась. Он молчит, смотрит. Потом рукой показывает — заходи, мол. Провел в комнату, показал кровать и вышел. Проснулась около восьми часов утра, выхожу из дома, а там меня уже ждут женщины. Одна из них, ханум, соседкой оказалась, единственная, кто говорит по-русски. К ней подошел хозяин, и она перевела, что аксакал, мол, спрашивает, зачем я к нему приехала, что случилось. Я рассказала все о себе, и они обрадовались, что я просто гость. Видимо, в тяжелых ситуациях люди понимают друг друга сердцем.

Приближался Новый год, и я стремилась в Ригу, где меня ждали моя мама и моя дочь. Я не могла избавиться от ощущения, что я уже совсем не такая. Я чувствовала себя совершенно другим человеком—я погрузилась в эту воину полностью. Все мои душевные переживания и импульсы проходили прежде всего через ЗНАНИЕ ВОЙНЫ. На войне каждый прожитый день идет за три дня, каждая неделя — за три недели, каждый месяц — за три месяца. Для меня и тех, кто был вокруг, — время слилось в одну бесконечную цепь: выжить и “прорваться”. Мне даже трудно объяснить тогдашнее значение слова “прорваться”: заставить себя не чувствовать холод, голод, физическую боль. В моем сознании и атмосфера вокруг была в одном — ничего, прорвемся! Собственно, после этого психологического стресса я уже не могла так четко помнить даты разных событий, как раньше. Теперь я говорю — это было в середине января, а то случилось в начале февраля. Моя жизнь уже не существовала во времени, она происходила .в событиях, явлениях и их последствиях. Так прошу и воспринимать мой дальнейший рассказ.

Перед Новым годом я вернулась в Ригу. Атмосфера вокруг меня была неоднозначной: на официальном уровне мне устроили обструкцию, старались меня не замечать и не общаться со мной. Мои старые друзья при встрече пожимали плечами и отворачивались. Но поскольку я еще в то время оставалась главным редактором газеты “Латвияс лайкс”, выходившей на латышском и русском языках, определенный круг общения у меня все-таки сложился. Во-первых, это были мои сотрудники, во-вторых, один-два моих самых близких друга, в-третьих, моя мама и моя дочь. Мои родные и близкие были рядом со мной, потому что они меня любили и, конечно, верили в меня, а сотрудникам в то время было просто некуда податься, хотя многие пытались меня понять и искрение поддерживали. Газета выходила более-менее регулярно, я продолжала печатать свои репортажи с фотографиями из Карабаха, мне продолжали подбрасывать записки с угрозами, в общем, все были при деле. Однажды раздался телефонный звонок, и мужской голос пригласил к телефону Татьяну-ханум: “Вас беспокоит председатель “Азери”—общества азербайджанцев в Латвии Алипаша Насирли...”.

Так началось наше знакомство, превратившееся, на сегодняшний день, в крепкую, проверенную временем и обстоятельствами дружбу. Собственно, “дружила” в основном я: то мне было необходимо приобрести билет на самолет или куда-либо отвезти, а иногда просто добрый совет и моральная поддержка. Алипаша познакомил меня с обществом “Азери”, азербайджанцами, кто по разным причинам в свое время покинул Родину, обжился здесь, в Латвии, но никогда не забывал об Азербайджане. Горе, пришедшее на родную землю, сплотило их сначала в произвольно созданную “азербайджанскую диаспору”, а позже в национально-культурное общество “Азери”, официально зарегистрированное в Министерстве юстиции Латвии. Как и везде, любое общество состоит из отдельных личностей, неравнодушных.

Эльхан Исмаилов, трое детей, с материальными трудностями, но если кто-то заболеет, он возьмет просто цветы и навестит больного, а если сам не сможет, то найдет, кому поручить. Когда в Латвии была советская армия и там попадались солдаты-азербайджанцы, обязательно находил их, ездил по частям, заботился. Адил Рагимов разыскал в Латвии дочь Виктора Серегина, летчика вертолета, погибшего 28 января 1992 года при эвакуации жителей Шуши в Агдам. Адил не только устроил праздник для дочери и внучки героя, но и постоянно заботится о них. Зейналдайы Гасанзаде — ему уже больше семидесяти лет, всю свою жизнь горит служением своему народу, хотя и пенсионер, однако старается участвовать во всех мероприятиях общества. Адыгезал Мамедов, председатель Совета старейшин общества “Азери”, несмотря на свою деловую деятельность — президент фирмы “Тебриз”, несмотря на два инфаркта, тратит все силы и свободные средства на жизнедеятельность общества “Азери”. Сабрулла Муталимов, заместитель председателя общества, президент фирмы “Шафран”. Его кафе в центре Риги — это сердце рижских азербайджанцев: оно работает круглосуточно и людям, иногда, есть куда пойти, в тяжелый момент. Алирза Гусейнов — президент фирмы “Меркурий ЛТД”, этот милый человек готов любого выслушать, помочь. Знаете, если другие умирают на фронте, то он делает здесь, и не только здесь, ничуть не меньше. В такое тяжелое время он строит в Бейлагане (Азербайджан) кирпичный завод, то есть вкладывает деньги в производство, да еще какое! На сегодняшний день производство кирпича для Азербайджана имеет стратегическое значение, ведь придется все строить заново после войны... Азизага Мирзоев, человек, который взял на себя заботу о группе раненых, лечившихся в соседней Эстонии. Они улетали обратно в Баку через Ригу, так Азизага не только устроил всех в гостиницу, но и позаботился о том, чтобы никто не остался голодным. Заур Иманов — человек честный, чистый, эмоциональный. С развитым чувством справедливости — не позволит, чтобы при нем обидели слабого. Али спокойный, добрый человек, не один раз приходивший мне лично на помощь. Он очень мужественный человек.

Все эти люди, непосредственно видевшие результаты моей работы, приняли меня в свое общество с трепетным доверием. Позже эти люди, не считаясь с расходами, поехали в Азербайджан, в Баку, ходили по кабинетам и решали вопрос моего трудоустройства. Они не оставляли меня и мою дочь в самые тяжелые для меня моменты — ведь иногда дело доходило до элементарного они не давали мне умереть с голоду. Это происходило уже потом, после того, как меня окончательно лишили возможности работать журналистом в Латвии. Не правда ли странно, до тех пор, пока я не стала писать про Азербайджан, я была желанным работником и среди латышских изданий, и среди русских, хотя с русскими “прокоммунистическими” газетами у меня как раз не получалось по моим политическим взглядам. Но тем не менее, предложений о сотрудничестве было масса. Но как только я открыто напечатала материалы о войне в Азербайджане, с фотографиями и аргументами, я сразу превратилась в изгоя. Мои материалы стали “неактуальными”, и я сама вообще “вдруг” потеряла талант. Эти люди в обществе “Азери” фактически спасли меня как личность, они не дали мне замкнуться в своем горе, а наоборот, поручали мне работу от имени общества, официально выплатили пособие. А Алипаша просто превратился в родного папу — часто приглашал меня с дочерью в свою семью, к его жене и детям. Всегда помнил о моем дне рождении и дне рождении моей дочери и даже моей мамы. Алипаша и его друзья дали мне понять, что кроме тех, кому я превратилась в кость в горле, есть и другие люди. Те, для кого моя работа была необходима как воздух.

Примерно таким вот образом я превратилась в “героя Матросова”, идущего на прорыв информационной блокады. Ценой своей судьбы.

Стр.| 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 |