КАРАБАХ в ДОКУМЕНТАХ

  

 Начало | БИблиотека | Фото факты | Картинная галерея | Ссылки | Форум | Опрос | Поиск в google | AZAD QARABAĞ |
К. Г. АЛИЕВ. АНТИЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ АЗЕРБАЙДЖАНА

АНТИЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ АЗЕРБАЙДЖАНА

К. Г. АЛИЕВ

Стр.| 1 | 2 | 3 | 4 | 5 |

ИОСИФ ФЛАВИЙ

ИУДЕЙСКИЕ ДРЕВНОСТИ

18, 2, 4. Около этого времени пал от руки сына своего Фраатака парфянский царь Фраат. Поводом к этому послужило следующее: хотя у Фраата были законные дети, однако он взял себе в наложницы италийскую рабыню Формусу, которую прислал ему в числе прочих даров Юлий Цезарь1. Сперва он находился с нею в незаконном сожительстве, но с течением времени, увлеченный ее красотою, женился на ней и сделал ее своею законною супругою, после того как она успела родить ему сына Фраатака. Она вскоре достигла огромного влияния на царя и задумала приложить все старания, чтобы укрепить за своим сыном престол парфянский. Впрочем, она [вскоре] увидела, что достигнет этого не иначе, как если коварным образом избавится от законных детей Фраата. Тогда она стала уговаривать последнего отправить законных детей в Рим в качестве заложников. Так оно и было сделано (Фраат не был в состоянии отказать Формусе в чем бы то ни было), и Фраатак, оставшись один, получал теперь подготовку к будущему правлению. Но вместе с этим юноше показалось слишком долгим ждать смерти отца для получения престола и потому он задумал умертвить отца при содействии своей матери, с которою, как гласила молва, он даже находился в преступной связи. Все это, т. е. отцеубийство, равно как кровосмешение с матерью, возбудило в одинаковой мере ненависть к нему его подданных, и поэтому он, не успев достигнуть совершеннолетия, потерял власть во время мятежа и был убит. Тогда, однако, наиболее родовитые парфяне пришли к заключению, что им невозможно жить без царя. Последний должен был, иначе это противоречило бы закону, происходить непременно из рода Арсакидов, тем более, что и раньше неоднократно, да и теперь происходили в правлении затруднения вследствие на личности италийской наложницы и ее потомства. Поэтому они отправили депутацию к Ороду и просили его сесть на престол2. Впрочем, этот человек, по своей гнусности, легкой раздражительности и крайней жестокости, вскоре заслужил ненависть всего народа, хотя и принадлежал к царскому роду. Решив убить его, заговорщики привели свой план в исполнение, по мнению некоторых, во время пиршества за столом (парфяне никогда не расстаются со своими мечами), а по мнению большинства, во время охоты Потом парфяне послали в Рим и стали просить себе царя из числа тамошних заложников. Преимущество перед прочими братьями было оказано Бонону3, который теперь стал думать, что судьба улыбнулась ему, так как царство предлагали ему две крупнейшие державы в мире, его собственная страна и чужая [ему римская империя]. Впрочем варвары, вообще по природе своей не отличающиеся устойчивостыо, быстро раскаялись в своем выборе, считая последний и неуместным, и бесславным, так как не хотел повиноватьсй чужеземному рабу: заложничество они признавали рабством, да и к тому же царь у них явился результатом правильной войны, но, что было гораздо хуже, был им позорно навязан в мирное время. Поэтому немедленно призвали на царство мидийского правителя Артабана, происходившего из рода Арсакидов. Артабан принял это приглашение и явился к ним с войском4. Ha встречу ему выступил Бонон, а так как первоначально парфяне еще оставались верны последнему, то в происшедшей затем битве он победил своего соперника, и Артабан должен был бежать к пределам Мидии. Вскоре впрочем Артабан набрал новое большое войско и сразился Бононом, которого ему удалось победить. Бонон умчался верхом, в сопровождении немногих приверженцев, в Селевкию. Учинив затем страшную резню среди неоправившегося еще от ужаса парфянского войска, Артабан двинуло во главе своей многочисленной рати Ктесифону. Таким образом он стал наконец царем парфянским, а Бонон бежал в Армению. Тут он продолжал сначала домогаться своей страны и отправил посольство к римлянам. Однака Тиверий ответил ему отказом как вследствие его малодушия, так и по причине угроз Артабана, [который в свою очередь отправил послов с извещением, что он начнет войну]. Так как теперь уже не было никакой возможности вернуть престол, тем более что и могущественные жившие около Нифаты армянские князья примкнули к Артабану, Бонон отдался под покровительство сирийского претора Силана. Последний, принимая во внимание римское воспитание Бонона, оставил его у себя в Сирии, Артабан же отдал Армению одному из своих сыновей, именно Ороду.

18, 3, 1. Когда претор Иудеи Пилат повел свое войско из Цезареи в Иерусалим на зимнюю стоянку, он решил для надругания над иудейскими обычаями внести в город изображения императора на древках знамен. Между тем закон наш возбраняет нам всякие изображения...

18, 4, 4. Тем временем Тиверий5 отправил Вителлию6 письмо, в котором просил его заключить дружественные сношения с парфянским царем Артабаном 7. Император опасался его враждебных действий, так как Артабан успел овладеть Арменией и мог подать повод к значительным осложнениям. При этом император указывал на то, что лишь в том случае может доверять Артабану, если он выдаст заложников и главным образом в числе их своего собственного сына. Вместе с этим письмом Вителлию Тиверий отправил значительные денежные подарки царям Иберии и Албании, убеждая их немедленно начать войну с Артабаном. Цари, однако, воздержались от такой войны, но напустили на Артабана скифов, предоставив последним свободный пропуск через свои владения и проход Каспийский. Таким образом, Артабан вновь лишился Армении, страна парфянская стонала под ужасами войны, наиболее влиятельные лица были убиты, везде царило полное смятение и сын самого царя пал со многими тысячами войска в одной из битв. Вителлий был' готов умертвить старика Артабана и с этою целью за большие деньги подкупил друзей и родственников царя, но Артабан понял, что этот замысел будет приведен в исполнение, так как он окружен массою влиятельных лиц, которые не остановятся ни перед чем. Он ясно сознавал, что все его родственники подкуплены и лишь коварным внешним образом выказывают ему преданность, которая у них впоследствии немедленно изменится, когда они перейдут на сторону врагов. Поэтому он решил спастись бегством в свои горные сатрапии. Тут ему Удалось впоследствии набрать большое войско из даев и саков, вступить затем в борьбу с противниками и вернуть себе власть.

18, 4, 5. При известии об этом Тиверий пожелал заключить с Артабаном дружественный союз. Получив приглашение в этом смысле, старик охотно принял предложение. Тогда Артабан и Вителлин встретились у берегов Евфрата. На реке был сооружен мост и посредине этого моста они сошлись, сопровождаемые каждый отрядом своих телохранителей. После того как они обо всем условились, тетрарх Ирод угостил их в роскошной палатке, которую он с большими расходами велел для этой цели соорудить на самой середине моста. Вскоре после этого Артабан послал Тиверию в качестве заложника своего сына Дария и отправил императору богатые дары. В числе последних находился также некий иудей Елеазар, человек семи футов роста, прозванный за это гигантом. После того Вителлий вернулся в Антиохию, Артабан же в Вавилон.

18. 9. 5... Дело в том, что в их страну8 прибыл некий парфянский военачальник; он привез с собою и жену свою, которая отличалась всевозможными прелестями и красотою своего стана вызывала всюду удивление. О красоте ее либо узнал, либо лично в ней убедился Анилей, брат Асинея; он в нее безумно влюбился и вместе с тем был в большом затруднении, так как у него не было никакой надежды овладеть этой женщиной не иначе как силой; а с другой стороны, он никак не мог противостоять своей страсти. Поэтому немедленно муж ее был признан врагом Анилея и лишь только между ними произошел поединок, в котором конечно пал муж, женщина должна была насильно выйти за Анилея. Вместе с тем она вошла в дом братьев и принесла в одинаковой мере горе как Анилею так и Асинею, и причиною этого послужило следующее обстоятельство. Когда она после смерти мужа была захвачена насильно, то принесла с собою также изображения богов, которых почитали она и ее муж. У жителей тех мест в обычае держать в домах божков и брать их с собою во Время путешествий; так и она привезла их с собою по обычаю своей страны. Сперва она поклонялась этим божкам втайне, когда же стала женою Анилея, она стала по-прежнему почитать их и воздавать им все почести, которые воздавала при первом муже. Тогда наиболее приближенные к брату лица стали укорять Анилея. что он нарушает еврейские постановления и глумится над их законом, взяв себе в жены иностранку, которая отвергает жертвоприношения и установленное богопочитание9...

О ВОЙНЕ ИУДЕЙСКОЙ

VII. 7.4. Племя аланов есть [часть] скифов, живущая вокруг Танаиса и Меотийского озера. В это время10, замыслив вторгнуться с целью грабежа в Мидию и еще дальше ее, они вступили в переговоры с царем гирканов, ибо он владел проходом, который царь Александр запер .железными воротами. И когда тот открыл им доступ, аланы, напав огромной массой на ничего не подозревавших мидийцев, стали опустошать многолюдную и наполненную всяким скотом страну, причем никто не осмеливался им противиться, ибо и царствующий в этой стране Пакор11, убежав от страха в неприступные места, отступился от всего остального и лишь с трудом выкупил сотней талантов жену и наложниц, попавших в плен. Итак, производя грабеж с большой легкостью и без сопротивления, [они] дошли до Армении, все опустошая. Царем Армении был Тиридат 12, который, выйдя к ним навстречу и дав битву, едва не попался живым в плен во время самого боя; именно, некто издали набросил на шею аркан и готовился [уже] притянуть его, если бы он не успел убежать, перерубив мечем веревку. Аланы, более рассвирепевшие вследствие битвы, опустошили страну и возвратились домой с большим количеством пленных и другой добычи из обоих царств

ИУДЕЙСКИЕ ДРЕВНОСТИ

1 Речь идет о парфянском царе Фраате V (3 г. до н. э.—3 г. н. э.). Формуса — это Thea Musa (Thesmusa/ Thetmousa.

2 Здесь имеется в виду следующий за Фраатом V парфянский царь Ород III (около 4—7 гг. н. э.).

3 Бонон или Вонон I (около 7—12 гг. н. э.).

4 Бывший правитель Мидии, потом царь Парфии Артабан II(около 10—38 гг н. э.).

5 Тиберий (Тиберий Клавдий Нерон после усыновления: Тиберий Юлий Цезарь). Тиберий Цезарь Август — император Рима с 14 по 37 гг. н. э. (Бикерман. Хронология, с. 236).

6 Отец римского императора Авла Вителлия (69 г. н. э.) — Луций Вителлин в 34 г. был консулом, а потом правителем Сирии. Иосиф Флавий рассказывает о письме императора Тиберия к Вителлию, успению выполнившему дипломатическую миссию на Востоке.

7 Парфянский царь Артабан II (10 — около 38 гг. н. э.) боролся против проникновения Рима на Восток, поставил во главе Армении своего сына Арсака. Чтобы укрепиться на Востоке, Тиберий назначил на парфянский престол Тиридата, которого Вителлий и утвердил во власти после перехода через Евфрат в 36 г. Однако Артабан оказался  более дальновидным и позднее снова стал царем Парфии (см.: Тацит. Анналы, II, 58; Дион Кассии, 58, 26).

8 Иосиф Флавий имеет в виду Вавилонскую область, где жили братья-иудеи Анилей и Асилей.

9 Фрагменты см.: Флавий Иосиф. Иудейские древности /Пер. с греч. канд. вост. языков Г. Г. Генкеля: В 2 т.— Пб., 1900; т II, с. 297-299; 304-305; 337.

О ВОЙНЕ ИУДЕЙСКОЙ

10 Речь, по всей вероятности, идет о событиях 68 г. н. э. См.: ВДИ, 1947, № 4, с. 277.

11 Мидийский царь Пакор (не парфянский царь Пакор II, царствовавший в 77—86 гг. н. э.) —брат парфянского царя Вологеза I (около 50—70 гг. и. э.), при котором Мидия подверглась нападению алан. О мидийском царе Пакоре (брат Вологеза I) см.: Тацит. Анналы, XV, 2 и др.

12 Тиридат I (родной брат парфянского царя Вологеза I) —армянский царь с 51 по 60, а также с 63 по 75 гг. н. э. (Бикерман Э. Хронология древнего мира. Ближний Восток и античность.— М.: Наука, 1975, с. 202) был изгнан римлянами из Армении, за-тем получил армянскую корону обратно из рук императора Нерона. См. также: Тацит. Анналы, XII, 50, и др.

13 Пер. дается по В. В. Латышеву: ВДИ, 1947, № 4, с. 277.

КОРНЕЛИЙ ТАЦИТ

АННАЛЫ

II.4. Потом по приказанию Августа власть над армянами получил Артавасд, который спустя короткое время был свергнут ими не без ущерба для нас. Тогда, чтобы навести порядок в Армении, туда был направлен Гай Цезарь. С согласия и одобрения армян он поставил царем над ними Ариобарзана, родом мидянина, отличавшегося телесною красотой и выдающимися душевными качествами. После того как его постигла смерть от несчастного случая, армяне не пожелали терпеть царями его детей; испытали они и правление женщины, которую звали Эрато, но и она была вскоре низложена; и вот растерянные и скорее потому что были лишены государя, чем по свободному выбору, они принимают на царство бежавшего к ним Вонона. Но так как ему начал угрожать Артабан,— а если б мы стали его защищать нам пришлось бы вступить в войну с парфянами,— правитель Сирии Кретик Силан вызвал Вонона к себе и, сохранив ему прежнюю роскошь и царский титул, окружил его стражею. Как поступил Вонон, чтоб снять с себя это бесчестье, мы сообщим в свое время.

II. 5. Неурядицы на Востоке не были, впрочем, неприятны Тиберию: это был хороший предлог, чтобы разлучит Германика с преданными ему легионами и, назначив его правителем новых провинций, сделать его доступным для коварства, и для случайностей...

II. 43. [Тиберий выступил перед сенаторами], утверждая, что со смутою на Востоке может справиться лишь мудрость Германика; ведь сам он уже в преклонных летах, а Друз еще не вполне достиг зрелого возраста...

II. 47. В том же году были разрушены землетрясением двенадцать густо населенных городов Азии, и так как это произошло ночью, бедствие оказалось еще неожиданнее и тяжелее. Не было спасения и в обычном в таких случаях бегстве на открытое место, так как разверзшаяся земля;поглощала бегущих. Рассказывают, что осели высочайшие горы; вспучилось то, что было дотоле равниной; чтосреди развалин полыхали огни. Больше всего пострадали жители Сард...

II. 56. Земли армян, гранича на большом протяжениис нашими провинциями, глубоко вклиниваются во владения мидян; находясь между могущественнейшими державами, армяне по этой причине часто вступают с ними в раздоры, ненавидя римлян и завидуя парфянам. Царя в то время, по устранении Вонона, они не имели.

II, 60. [Египетский жрец в Фивах переводил императору Германику одну из древнеегипетских надписей, согласно которой египетский фараон Рамзес в свое время овладел Ливией, Эфиопией, странами мидян, персов и бактрийцев, а также Скифией и что, сверх того, он держал в своей власти все земли, где живут сирийцы, армяне... и другие народы1.

II. 68. В это самое время Вонон, об удалении которого в Киликию я упоминал выше, предпринял попытку перебежать в Армению, чтобы перебраться оттуда к албанам и гениохам и далее к своему родичу царю скифов2. Отдалившись под предлогом охоты от моря, он укрылся в чаще горных лесов, а затем, используя резвость своего коня, примчался к реке Пираму;... на берегу этой реки он и был схвачен Вибием Фронтоном... и здесь же ветеран Ремий, который был прежде приставлен к царю, чтобы за ним надзирать, якобы придя в ярость, пронзил его насмерть мечом... он умертвил Вонона, страшась его показаний.

IV, 5 ...Огромные пространства от Сирии и вплоть до реки Евфрата — [удерживались] четырьмя легионами; по соседству с ними властвовали цари иберов и албанов и других народов, ограждаемые от посягательств со стороны пограничных государств нашим величием...

VI. 33. Первым из этих царьков начал действовать Митридат, побудив Фарасмана помочь его замыслам при помощи вероломства и военной силы, и подысканные люди, соблазнив золотом приближенных Арсака, склонили их к измене. Одновременно иберы вторгаются с большим войском в Армению и овладевают городом Артаксатой. Узнав об этом, Артабан поручает своему сыну Ороду отомстить неприятелю; он дает ему войско парфян и рассылает людей для набора отрядов наемников; Фарасман со своей стороны получает поддержку албанов и поднимает сарматов, скептухи которых, приняв подарки от обеих сторон, по обычаю своего племени отправились на помощь и к той, и к другой. Но иберы — хозяева этой страны быстро пропустили по каспийской дороге3 сарматов, двинувшихся против армян, между тем как сарматы, направлявшиеся к парфянам, были легко отрезаны, так как враг запер все проходы, кроме единственного — между морем и оконечностями албанских гор4, воспользоваться которым,однако, препятствовало летнее время, ибо из-за постоянно дующих в одном направлении ветров 5 вода в эту пору заливает низкие берега, тогда как зимой южный ветер6 гонит ее назад, и после того как она уйдет в море обнажается береговая полоса мелководья.

VI. 34. Между тем усиленный отрядами союзников Фарасман вызывает на битву не имевшего вспомогательных войск Орода, и так как тот от нее уклоняется, тревожит его, кидается с конницей на его лагерь, препятствует заготовке корма для лошадей; и не раз он окружал вражеский стан заставами, как бы облагая его осадой, пока пафяне, не привыкшие к такому бесчестью, не обступили своего царевича и не потребовали, чтобы он повел их в сражение. Но они были сильны только конницей, а Фарасман располагал и хорошей пехотой. Ибо иберы и албаны обитая в лесистых горах7, привыкли к тяжелым условия существования и поэтому гораздо выносливее парфян они утверждают, что происходят от фессалийцев, возводя свое происхождение к тому времени, когда Ясон, после того как увез Медею и прижил с нею детей, возвратился в опустевший дворец Эета и к оставшимся без властителя колхам8. Они чтут многое, связанное с его памятью, также святилище Фрикса 9 и никто из них не принесет в жертву барана, ибо они считают, что Фрикса к ним доставил баран, был ли он живым существом или знаком отличия корабля. Итак, после того как оба войска изготовились к бою, парфянский полководец в речи к воинам напомнил о владычестве на Востоке, о славе Арсакидов, о том, что их враг — безвестный ибер с войском наемников Фарасман же говорил, что не зная над собой парфянского ига, чем к большему они будут стремиться, тем большую славу принесет им победа, а если обратятся в бегство, то тем больше позора и опасностей навлекут на себя; он указывал при этом на грозный боевой строй своих и на раззолоченные отряды мидян, говоря, что здесь мужи, там добыча.

VI. 35. Но сарматов воодушевила не только речь полководца: они сами убеждают друг друга не , допустить, чтобы их осыпали стрелами: это необходимо предупредить стремительным натиском и рукопашною схваткой. Отсюда — несхожая картина в войсках обоих противников: парфянин, приученный с одинаковой ловкостью наскакивал и обращаться вспять, рассыпает свои конные части, дабы можно было беспрепятственно поражать врага стрелами, а сарматы, не используя луков, которыми владеют слабее парфян, устремляются на них с длинными копьями и мечами, и враги то сшибаются и откатываются назад, как это обычно в конном бою, то как в рукопашной схватке теснят друг друга напором тел и оружия. И вот уже албаны и иберы хватают парфян, стаскивают их с коней, заставляют биться в неравных условиях, ибо сверху на них обрушивали удары всадники, а снизу поражали не отстававшие от них пехотинцы. В разгаре боя Фарасман и Ород, которые сражались среди передовых и бросались на помощь дрогнувшим и поэтому были заметны, узнают друг друга громким боевым кличем они устремляются с оружием один на другого, и Фарасман, упредив противника, рассек шлем Орода и нанес ему рану. Но, увлеченный вперед конем, он не смог повторить удар, и храбрейшие из воинов успели заслонить раненого; поверив, однако, ложной вести о его гибели, парфяне пришли в замешательство и уступили победу врагу.

XI. 9. И так как силы Востока были расчленены и оставалось неясным, кто подчинит их своей власти, перед Митридатом открылась возможность занять Армению... Между тем оба парфянских властителя, готовившиеся к решительному сражению, узнав о направленных против них кознях соотечественников, о чем сообщал брату Готарз, внезапно заключают союз, и, встретившись, нерешительные вначале, они затем протянули друг другу руки и торжественно поклялись перед жертвенником богов10 отомстить врагам за их коварство и прийти к соглашению; и так как Вардан оказался сильнее, он удержал Парфянское царство, а Готарз, дабы устранить возможность соперничества, удалился в Гирканию. По возвращении Вардана в Парфию, на седьмой год после своего отпадения, ему сдается Селевкия, так долго к стыду для парфян от них ускользавшая.

XII. 14. Но Готарз, еще не вполне собрав войско, отсиживался за рекой Кормой как за крепостною стеной и, хотя его вызывали на битву оскорбительными насмешками и посылали к нему гонцов, всячески тянул время, менял стоянки и, заслав своих людей в стан врагов, при помощи подкупа склонял последних к измене. Из их числа Изат, царь Адиабены, и вслед за ним царь арабов Акбар уводят свои отряды с привычным для народов тех стран своеволием, ибо, как показал опыт, варвары более склонны просить из Рима царей, чем жить под их властью. Итак, Мегердат, лишившись значительной части вспомогательных войск и опасаясь предательства со стороны остальных, решается на единственное, что ему оставалось, а именно довериться случаю и попытать счастье в сражении. Не уклонился от него и Готарз, окрыленный ослаблением неприятеля. И вот они сошлись в кровопролитном сражении, протекавшем с переменным успехом, пока Карена, опрокинувшего противостоявших ему врагов и увлеченного их преследованием, не обошли с тыла свежие силы противника. Тогда Мегердат, увидев, что все потеряно, доверил клиенту своего отца Парраку, но был коварно обманут и в оковах выдан победителю. А тот, не признавая в нем своего родича, ни Арсакида, но именуя его чужеземцем римлянином, велит, отрезав пленнику уши, оставить его в живых, дабы высказать этим свое милосердие и нанести нам бесчестие. Вскоре после этого Готарз заболел и умер и на парфянский престол был призван Вонон, правивший мидянами. На его долю не выпало ни особой удачи, ни особых бедствий — ничего достойного упоминания; царствование его было кратковременным и бесславным, и после него парфянское государство перешло к сыну его Вологезу.

XII. 44. Вспыхнувшая в том же году война между aрмянами и иберами вызвала крайнюю напряженность в отношениях римлян с парфянами. Парфянским народом повелевал Вологез, родившийся от гречанки-наложницы. и получивший царскую власть по соглашению с братьями, над иберами с давних пор властвовал Фарасман, над армянами, при нашей поддержке,— брат его Митридат. У Фарасмана был сын по имени Радамист.

XII. 45. Под предлогом примирения возвратившись за тем к отцу, он сообщает, что достигнуто все, чего можно, было добиться обманом, а прочее следует довершить оружием. Тогда Фарасман измышляет повод к войне: сражаясь в свое время с царем албан, он хотел обратиться за помощью к римлянам, чему, однако, воспротивился его брат, и в отмщение за эту обиду он выступает в поход чтобы его низложить. Одновременно он передал в распоряжение сына большое войско. И тот вынудил устрашенного внезапным вторжением и прогнанного с равнин Митридата укрыться в крепости Горнеях, защищенной местоположением, и римским гарнизоном во главе с префектом Целием Поллионом и центурионом Касперием Нет. ничего, в чем варвары были бы столь же несведущи| как в осадных орудиях и искусстве брать приступом крепости...

XII. 47... У восточных царей в обычае всякий раз, как они вступают в союз, выставлять перед собою правые руки и, приложив друг к другу большие пальцы, туго перетягивать их узлом; а когда пальцы нальются кровью, она выпускается из них посредством легких надрезов, и цари друг у друга её высасывают. Заключенный подобным образом договор почитается нерушимым, будучи как бы освящен кровью его участников.

XIII. 41. Корбулон, расположившись тут же на месте лагерем и полагая, что Тиридат ушел в Артаксату, раздумывал, не отправиться ли ему ночью туда же, оставив обозы, и не обложить ли город осадою. Но извещенный разведчиками, что царь двинулся в дальний поход то ли в страну мидян, то ли к албанам, римский полководец, дождавшись рассвета, высылает отряды легковооруженны, чтобы они окружили со всех сторон крепостные стены и начали, не сходясь врукопашную, боевые действия против врага. Однако горожане, добровольно открыв ворота, отдали себя и свое имущество на усмотрение победителей, и это спасло их от истребления; что же касается Артаксаты, то, подожженная нами, она была разрушена до основания и сравнена с землей, ибо из-за протяженности городских укреплений удержать ее за собою без сильного гарнизона мы не могли, а малочисленность нашего войска не позволяла выделить такой гарнизон и вместе с тем продолжать войну; покинуть же ее целою и невредимою безо всякой охраны означало бы, что мы не сумели извлечь для себя из овладения ею ни пользы, ни славы. В этом намерении римлян укрепило и как бы ниспосланное богом чудо; в то время как за пределами Артаксаты все сияло, ярко освещенное солнечными лучами, то, что было опоясано стелами, внезапно скрылось за полыхавшей молниями черной тучей, так что казалось, будто сами боги враждебны городу и он обрекается ими на гибель.За эти успехи Нерон был провозглашен воинами императором, а по постановлению сената состоялись молебствия, были воздвигнуты арка и статуи и на несколько лет вперед определены принцепсу консульства; сверх того, было решено считать праздниками и тот день, в который наше войско одержало победу, и тот, в который известие о ней пришло в Рим, и тот, в который о ней было объявлено а также многое прочее в том же роде, настолько превосходившее всякую меру, что Гай Кассий, согласившийся со всеми остальными назначенными Нерону почестями заявил, что если за каждую благосклонность судьбы прностъ благодарность богам, то для молебствий не хватит и полного года и поэтому следует разделить дни на праздничные и будни, так чтобы богам воздавался должный почет и это не служило помехою для человеческих дел.

XIV. 23. После разрушения Артаксаты Корбулон решил воспользоваться еще владевшей врагами растерянностью и захватить Тигранокерт, чтобы или, уничтожив его, вселить в них еще больший ужас, или, пощадив, породить молву о своем милосердии. Он направляется к городу, не производя со своим войском опустошений, чтобы не отнимать надежды на снисхождение, и вместе с тем не забывая о мерах предосторожности, ибо он хорошо знал, как непостоянен этот народ, столь же малодушный в опасности, сколь вероломный при благоприятных для него обстоятельствах.Варвары, смотря по нраву каждого, одни — обращаются кнему с мольбами, другие — покидают свои селения и уходят в глухие места, были и такие, которые вместе со всем,что было для них дороже всего, укрылись в пещерах. По-этому и римский полководец поступал с ними по-разному;был милостив к взывающим о пощаде, стремителен в преследовании бегущих и безжалостен к засевшим в убежищах: он закладывает входы и выходы пещер сучьями и валежником и разводит огонь. А когда он проходил мимо пределов мардов, привычные к разбойным набегам и защищенные от вторжения горами, они совершили на него нападение; бросив на них иберов, Корбулон разорил их земли и дерзость врагов отомстил чужой кровью.

XIV. 26 [Взятие крепости Легерда]... было облегчено тем, что парфян связывала война с гирканами. Тогда же гирканы направили к римскому принцепсу посольство спросьбой о заключении с ними союза, указывая как назалог дружбы, что они сдерживают царя Вологеза. Корбулон при возвращении послов дал им охрану, чтобы, переправившись через Евфрат, они не были схвачены вражескими отрядами; их проводили до берегов Красного моря,откуда, избежав пределов парфян, они возвратились народину.

XIV. 26. А когда Тиридат, пройдя через земли мидян, вторгся в пограничные с ними пределы Армении, Корбулон вынудил его удалиться и оставить мысль о войне, выслав против него со вспомогательными войсками легата Верулана и поспешив вслед за ним с легионами; опустошив огнем и мечом владения тех, о чьей враждебности к нам он был осведомлен, Корбулон уже держал в своих руках всю Армению, когда прибыл Тигран, избранный Нероном ее властителем; он происходил из каппадокийской знати, был внуком царя Архелая, но длительное пребывание в Риме заложником воспитало в нем рабскую приниженность. Принят он был не всеми с одинаковою готовностью, так как некоторые все еще питали привязанность к Арсакидам; но большинство ненавидело парфян за надменность и предпочитало иметь царя, присланного из Рима. Тиграну дали охрану из тысячи легионеров, двух союзнических когорт и двух отрядов вспомогательной конницы, и чтобы ему было легче удерживать за собою новый престол, определенным частям Армении, смотря по тому, к чьим землям они примыкали, было велено повиноваться Фарасману, По-лемону, Аристобулу и Антиоху. Со смертью Умидия Квадрата Корбулон отбыл в Сирию, оставшуюся без наместника и отданную ему в управление.

XV. 2. Задетый этими словами Вологез созывает совет и, предложив Тиридату место рядом с собой, начинает следующим образом: «Так как присутствующий здесь Тиридат, рожденный от того же отца, что и я, будучи моложе меня годами, уступил мне первенство, я отдал ему Армянское царство, которое в нашем роду считается третьей ступенью владычества, ибо мидян ранее принял под свою руку Пакор. Мне казалось, что, вопреки старым распрям и усобицам между братьями, я упорядочил как должно наши семейные отношения. Но римляне препятствуют этому и на погибель себе нарушают мир, посягательства на целость которого неизменно приводили их к поражениям. Не стану отрицать: я предпочитал удерживать приобретения предков, больше опираясь на справедливость, чем проливая кровь, больше основываясь на праве, чем на оружии. И если я повинен в промедлении, то я искуплю его доблестью. Ваша мощь и честь от этого нисколько не пострадали, и вы прославились теперь также и сдержанностью, которая к лицу могущественнейшим властителям и у богов в почете». И он тут же повязал Диадемою голову Тиридата и, отдав под начало знатному мужу Монезу находившийся в боевой готовности сильный конный отряд, который обычно сопровождал царя и к которому он добавил вспомогательные войска адиабенцев, повелел ему изгнать из Армении Тиграна между тем как сам, прекратив раздоры с гирканами, стягивает основные силы и выступает в поход с этими полчищами, угрожая римским провинциям.

XV. 7. К этому времени послы Вологеза, которых, как я упоминал, он направил к принцепсу, возвратились ни с чем, и парфяне открыто возобновили войну. Не уклоняется от нее и Пет и с двумя легионами, из которых четвертым в то время начальствовал Фунизулан Веттониал, а двенадцатым — Калавий Сабин, вступает в Армению при дурных предзнаменованиях: на переправе через Евфрат по мосту безо всякой явной причины вышла из повиновения и понеслась назад лошадь, на которой перевозились консульские знаки отличия; находившееся при возведении зимнего лагеря, тогда еще укрепленного только наполовину, жертвенное животное пустилось бежать и выскочило за вал; воспламенились дротики воинов, и это предвещание было тем более знаменательно, что у врагов парфян широко используется метательное оружие.

XV. 10. Тогда Пет вызывает двенадцатый легион; но эта мера, которая по его расчету должна была породить слухи об усилении его войска, только выдала его малочисленность. Впрочем, и с такими силами можно было бы отстаивать лагерь и, затянув войну, обмануть надежды парфян, если бы Пет твердо держался своих собственных или подсказанных ему планов. Но ободряемый в угрожающих обстоятельствах сведущими в военном деле людьми, он тут же, чтобы не думали, что ему не обойтись без чужих указаний, принимал решения наперекор их советам, и притом худшие. Так и на этот раз он выступил из зимнего лагеря, повторяя, что для борьбы с врагом ему даны не рвы и валы, а люди и оружие, и повел легионы, как бы собираясь сразиться с парфянами. Однако, потеряв центуриона и нескольких воинов, высланных вперед для выяснения численности противника, он в страхе пред ним отступил. Но так как Вологез не очень настойчиво преследовал отходивших, Пет, снова проникшись необоснованной самоуверенностью, поставил три тысячи отборных пехотинцев у ближайшего перевала через Таврские горы, чтобы воспрепятствовать переходу царя, а паннонских всадников, ядро своей конницы, оставил внизу на равнине. Укрыв жену с сыном в крепости, носящей название Арсомасаты, он отрядил для ее защиты союзническую когорту и таким образом разъединил воинов, которые, будь они вместе, увереннее отражали бы беспорядочно продвигавшегося врага. Как говорят, его едва убедили оповестить Корбулона о нашествии неприятеля. Но Корбулон не спешил, считая, что с возрастанием опасности для попавших в беду возрастает и слава за оказанную им помощь. Тем не менее он распорядился выделить из трех легионов по тысяче пехотинцев, из вспомогательной конницы восемьсот всадников и такое же число воинов из союзнических когорт и всем им приготовиться к выступлению.

XV. 26. Перебросив четвертый и двенадцатый легионы казавшиеся малопригодными к боевым действиям, так как своих наиболее храбрых воинов они потеряли, а все остальные были подавлены страхом, Корбулон ведет оттуда в Армению шестой и третий легионы, которые не понесли потерь и к тому же были закалены в частых и успешных походах; к ним он присоединяет находившийся в Понте и поэтому не затронутый поражением пятый легион, воинов только что прибывшего пятнадцатого легиона, отборные подразделения из Иллирии и Египта, все бывшие у него под началом конные отряды и когорты союзников и присланные царями вспомогательные войска; эти силы он сосредоточил в Мелитене, откуда собирался переправиться через Евфрат. После принесения по обычаю искупительных жертв он созывает войско на сходку и обращается к нему с торжественной речью, в которой говорит, что они будут сражаться под водительством самого императора, о своих прошлых деяних, о том, что в недавних неудачах повинна неумелость Пета,— с твердостью и уверенностью, заменявшими этому доблестному воину красноречие.

XV. 31. Покинув наш лагерь, он находит Пакора у мидян, а в Экбатанах — Вологеза, который не оставлял своим попечением брата, ибо направил к Корбулону особых гонцов, прося оградить Тиридата от унижений, выпадающих на долю людей подневольных, чтобы у него не отобрали оружия, чтобы правители провинций при встрече с ним не отказывались почтить его поцелуем, чтобы они не принуждали его дожидаться их у дверей и чтобы в Риме ему были оказаны те же почести, какие принято воздавать консулам. Привыкший к свойственному чужеземцам пустому тщеславию, он, очевидно, не знал, что у нас дорожат силою власти, но не придают значения внешности11.

ИСТОРИЯ

1. 6 ...Вступление Гальбы в Рим было омрачено недобрым предзнаменованием: убийством нескольких тысяч1 безоружных солдат, вызвавшим отвращение и ужас даже у самих убийц. После того как в Рим, где уже был размещен легион, сформированный Нероном из морской пехоты, вступил еще и легион из Испании, город наполнился войсками, ранее здесь невиданными. К ним надо прибавить множество воинских подразделений, которые Нерон навербовал в Германии, Британии и Иллирии и, готовясь к войне с албанами, отправил к каспийским ущельям, но вернул с дороги для подавления вспыхнувшего восстания Виндекса 12.

АННАЛЫ

1 По поводу походов египетского фараона Рамзеса под именем Сесостриса в стране севера и востока, т. е. в Скифию и на Кавказ см.: Геродот, II, 103; Юстин, 1, 1, 4; Плиний, 33, 52 и т. д.

2 Вонон I (около 7—12 гг. н. э.), свергнутый с престола Артабаном 2-ым, при попытке к бегству был убит. Тацит, вероятно, имеет в виду родственные отношения между аршакидами, восходящими к Аршаку I, вождю племени даев (Страбон, XI, 9, 2) и династией, владычествующей над скифами.

3 Каспийская дорога Тацита, по всей видимости, соответствует Кавказским воротам Плиния (VI, 30) и Сарматским воротам Птолемея.(V, 8, 11\ 16), а все они отождествляются с Военно-грузинской дорогой, о чем говорил еще В. И. Модестов (Корнелий Тацит. Сочинения II, 1887, с. 280). См.: Алиев К, Кавказская Албания, с. 267—268.

4 Проход между морем и Албанскими горами должен соответствовать Дербентскому, также носившему название Каспийских ворот (Плиний, VI, 40).

5 Ветры этесии, пассатные ветры, дующие в течение пятидесяти жарких дней года.

6 Южный ветер-австр. Речь, может быть, идет об уровне или земной поверхности или моря. В изучаемое время берег, находившийся между горами и морем, периодически покрывался морскими волнами.

7 У В. В. Латышева saltuosus locus переведено как «гористые местности» (Латышев В. В. Известия, II, с. 235; см. также: ВДИ, 1949, № 3, с. 212; у А. С. Бобовича — «лесистые горы» (Корнелий Тацит. Сочинения, с. 170).

8 Фессалийцы — обитатели страны Фессалии, распложенной в северной Греции в бассейне реки Пенея. Другие версии этой легенды, согласно которой Ясон вместе с фессалийцем Арменом дошел до Каспия, приводятся как у Страбона (XI, 4, S), так и у Плиния (VI, 38).

9 Об оракуле Фрикса в Колхиде, где в жертву не приносили баранов, см.: Страбон, XI, 2, 17.

10 Буквально apud altaria deum. См.: Oeuvres completes de Tacite. Avec la traduction en franc.ais, publiees sous la direction de M. Nisard. Paris, 1840, p. 150.

11 Текст на русском дается по книге Корнелия Тацита. Соч.: В 2 т. Анналы. Малые произведения, т. I. Изд. подготовили А. С. Бобович, Я. М. Боровский, М. Е. Сергеенко.—Л. Наука, Ленингр. отд. 1969, с. 49-47; 63; 65; 69-71; 74; 168-175; 182— 183; 185; 200—202; 211—217; 226—227; 239—243; 262—264; 280— 287; 290-293; 321—322.

ИСТОРИЯ

12 О войне с албанами как угрозе Нерона сообщает' и Плиний (VI, 40). Фрагмент дается по Корнелию Тациту. Соч. т. II. История: Изд. подготовили Г. С. Кнабе, М. Е. Грабарь-Пассек, И. М. Тройский, А. С. Бобович.— Л.: Наука, 1969, с. 7—8.

ТИТ ЛИВИЙ.

История от основания города

XXXV. 48, 4. [Посол Антиоха1 в Ахее] пугал также названиями народов, о которых едва ли кому-нибудь приходилось слышать, названия дагов, мидян, элимеев и кадусиев...

XXX. 49. 8. [Квинктий2 отвечал, что существуют вооруженные люди, носящие многочисленные имена... даги, мидяне, кадусии и элимеи,— все сплошь сирийцы, люди вследствие своего рабского образа мыслей немногим лучше рабов, но не солдаты.

С. Гней Помпей принудил Митридата, побежденного в ночном сражении, бежать на Боспор. Он принял в подданство Тиграна и, отняв у него Сирию, Финикию и Киликию, возвратил ему армянское царство... Гней Помпей, преследуя Митридата, проник к самым отдаленным и неизвестным народам. Он победил в сражении иберов и албанов, не пропускавших его...3

1 Речь идет об Антиохе III Великом (223—187 гг. до н. э.) сыне Селевка Каллиника.

2 Описываются события 192 г. до н. э. Тит Квинктий Фламинин-консул 198 г. до н. э.

3 Пер. Г. Г. Зоргенфрея. См.: ВДИ, 1949, № 1, с. 216—220.

ГРАТТИЙ

154—158... Есть тысяча родин у собак, и нравы каждой соответствуют происхождению. Неспособная к дрессировке индийская дает большие битвы; высокая слава превозносит противоположных им кельтийских. Напротив, гелонские отказываются от драк и ненавидят Марса, но от природы они [хорошие] ищейки... 1

1Пер. В. В. Латышева. См.: ВДИ, 1949, № 1, с. 246.

ГАЙ ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ

РИМСКАЯ ИСТОРИЯ

II. 40. 1. Затем последовало военное предводительство Гнея Помпея, в котором не знаешь, что поставить выше — славу или труды. Он победоносно прошел Мидию, Албанию и Иберию, затем повернул свое войско против тех народов, которые живут вправо у отдаленнейшего угла Понта, колхов, гениохов и ахеев. Здесь, благодаря счастливой звезде Помпея, погиб вследствие коварства своего сына Фарнака Митридат, последний из всех самостоятельных царей, кроме парфянских1.

1Фрагмент по В. В. Латышеву. См.: ВДИ, 1949, № 1, с. 256-257

ИМПЕРАТОР АВГУСТ

ДЕЯНИЯ БОЖЕСТВЕННОГО АВГУСТА

27, 2. Армению Великую после убийства ее царя Артакса 1, хотя я мог сделать ее провинцией, [я] предпочел по примеру предков наших передать это царство Тиграну2, сыну Артавасда, внуку Тиграна же царя, через Тиберия Нерона, который тогда был мне пасынком3. И этот же народ, после того отпавший и возмутившийся, усмиренный моим сыном Гаем4, я передал под управление царю Ариобарзану5, царя медов Артабаза сыну, а после его смерти сыну его Артавасду6. После его убийства Тиграна, который был родом из царского дома армян, я послал на это царство7.

31, 7. Нашу дружбу просили через послов бастарпы, скифы и цари сарматов, живущих по сю сторону реки Танаис и за ней8, а также цари албанов, иберов и медов 9.

1 Сын Артавасда Артаксий воцарился в Армении после падения Марка Антония и был «предательски убит родичами» (Тацит. Анналы, 2, 3).

2 Август имеет в виду возвращение Армении Гнеем Помиеем Тиграну II в 64 г. до н. э., «причем последняя была сделана союзным Риму зависимым царством» (см.: ВДИ, 1949, № 1, с. 215). Тигран III — младший брат убитого Артаксия и внук Тиграна II (Великого) находился на армянском престоле с 20 по 6 гг. до н. э. (см.: Бикерман Э. Хронология, с. 201), а до этого пребывал в Риме в качестве пленника.

3 Будущий император Тиберий, посланный императором Августом (в это время он находился в Сирии) в Армению для восстановления порядка.

4 Гай Цезарь — приемный сын Августа, назначенный во 2 г. до н. э. управителем восточных провинций и посланный им для устройства парфянских дел.

5 Ариобарзан — родом мидянин, отличавшийся телесной красотой и выдающимися душевными качествами (Тацит. Анналы, II, 4).

6 Артавасд II — сын армянского царя, мидийца Ариобарзана, продержался на армянском престоле недолго.

7 Тигран — парфянский ставленник на армянский престол, «был вероятно, царем Великой Армении уже в I г. до н. э., после убийства Тиграна IV; позднее, после убийства Артавасда, Август принужден был утвердить его вновь на армянском престоле» (см.: ВДИ, 1949, № 1, с. 215).

8 У В. В. Латышева приводятся греческие и латинские соответствия (см.: ВДИ, 1949, № 1, с. 215).

9 В комментариях к надписи императора Августа ошибочно названы: царь албанов — Фарнабазом, царь иберов — Зобером (см.: ВДИ, 1949, № 1, с. 215). Перевод анкирской надписи императора Августа дается по ВДИ, 1949, № 1, с. 215.

ПЛУТАРХ

АЛЕКСАНДР

XIV. Затем Александр с лучшей частью войска отправился в Гирканию. Там он увидел морской залив, вода в котором была гораздо менее соленой, чем в других морях. Об этом заливе, который, казалось, не уступал по величине Понту, Александру не удалось узнать ничего oпределенного, и царь решил, что это край Мэотиды. Между тем естествоиспытатели были уже знакомы с истиной ,за много лет до похода Александра они писали, что Гирканский залив, или Каспийское море,— самый северный из четырех заливов Океана1 .

XV. Из Гиркании Александр выступил с войсками в Парфию, и в этой стране, отдыхая от трудов, он впервые надел варварское платье, то ли потому, что умышленна подражал местным нравам, хорошо понимая, сколь подкупает людей все привычное и родное, то ли, готовясь учредить поклонение собственной особе, он хотел таким способом постепенно приучить македонян к новым обычаям. Но всё же он не пожелал облачаться полностью в индийское платье, которое было слишком уж варварски и необычным, не надел ни шаровар, ни кандия2, ни тиары, а выбрал такое одеяние, в котором удачно сочеталось кое-что от индийского платья и кое-что от персидского: более скромное, чем первое, оно было пышнее второго. Сначала он надевал это платье только тогда, когда встречался с варварами или беседовал дома с друзьями, но позднее его можно было видеть в таком одеянии даже во время выездов и приемов. Зрелище это было тягостным для македонян, но, восхищаясь доблестью, которую он проявлял во всём остальном, они относились снисходительно к таким его слабостям, как любовь к наслаждениям и показному блеску. Ведь, не говоря уже о том, что он перенес прежде, совсем незадолго до описываемых здесь событий он был ранен стрелой в голень, и так сильно, что кость сломалась и вышла наружу, в другой раз он получил удар камнем в шею, и долгое время туманная пелена застилала ему взор. И все он не щадил себя, а непрестанно рвался навстречу всяческим опасностям; так, страдая поносом, он перешел реку Орексарт3, которую принял за Танаид4 и, обратив скифов в бегство, гнался за ними верхом на коне целых сто стадиев.

ЛУКУЛЛ

VII. И вот Лукулл во главе легиона, который он сам набрал в Италии, переправился в Малую Азию. Там он принял командование над остальными силами. Все войско было давно испорчено привычкой к роскоши и жаждой наживы, а особенно этим отличались так называемые фимбрианцы, которых совсем невозможно было держать в руках: сказывалась привычка к безначалию...Между тем дела у врагов обстояли следующим образом. Поначалу, когда Митридат двинул на римлян свое войско, изнутри прогнившее, хотя на первый взгляд блистательное и горделивое, он был, словно шарлатаны-софисты, хвастлив и надменен, но затем с позором пал. Однако неудача прибавила ему ума. Задумав начать войну во второй раз, он ограничил свои силы и их вооружение тем, что было действительно нужно для дела. Он отказался от пестрых полчищ, от устрашающих разноязыких варварских воплей, не приказывал больше готовить изукрашенного золотом и драгоценными камнями оружия, которое прибавляло не мощи своему обладателю, а только жадности врагу. Мечи он велел ковать по римскому образцу, приказал готовить длинные щиты и коней подбирал таких, что хоть и не нарядно разубраны, зато хорошо выучены. Пехоты он набрал сто двадцать тысяч и снарядил ее наподобие римской; всадников было шестнадцать тысяч, не считая серпоносных колесниц. К этому он прибавил еще корабли, на сей раз без раззолоченных шатров, без бань для наложниц и роскошных покоев для женщин, но зато полные оружием, метательными снарядами и деньгами. Закончив эти приготовления, царь вторгся в Вифинию. Города снова встречали его с радостью, и не только в одной Вифинии: всю Малую Азию охватил приступ прежнего недуга, ибо то, что она терпела от римских ростовщиков и сборщиков податей, переносить было невозможно. Впоследствии Лукулл прогнал этих хищных гарпий, вырывавших у народа хлеб, но первоначально он лишь увещевал их, призывая к умеренности, чем и удерживал от полного отпадения общины, из которых, можно сказать, ни одна не хранила спокойствия.

XXV. Первому вестнику, который сообщил Тиграну о приближении Лукулла, вместо награды отрубили голову; больше никто об этом не заговаривал, и Тигран продолжал пребывать в спокойном неведении, когда пламя воины уже подступало к нему со всех сторон. Он слушал только тех, кто твердил, что Лукулл явит себя великим полководцем, если у него хватит смелости хотя бы дождаться Тиграна в Эфесе и не убежать из Азии, едва завидев такую несметную рать. Да, не всякий ум способ остаться непомраченным после великих удач, как не всякое тело в силах вынести много неразбавленного вина Первым из Тиграновых приближенных осмелился открыть ему правду Митробарзан...После этого Тигран оставил Тигранакерт, огромный город, основанный им самим, и отступил к Тавру; туда он начал отовсюду собирать войска. Чтобы не дать ему времени на эти приготовления, Лукулл выслал Мурену, поручив ему нападать на идущие к Тиграну силы, мешая их соединению, а также Секстилия — чтобы тот преградил дорогу огромному отряду арабов, который тоже шел на помощь царю. Секстилий напал на арабов, когда они были заняты устройством лагеря, и перебил большую часть их; в это же время Мурена, следуя за Тиграном по пятам, улучшил миг, когда тот проходил узким и тесным ущельем, по которому растянулось его войско, и напал на него. Сам Тигран бежал, бросив весь свой обоз; множество армян погибло, а еще больше было захвачено в плен,

XXVI. И вот, когда дела шли столь удачно, Лукулл снялся с лагеря, пошел на Тигранакерт5 и, расположившись у стен этого города, начал осаду. В Тигранакерте жило множество греков, насильно переселенных из Киликии, и варваров, которых постигла судьба адиабенцев, ассирийцев, гордиенцев6, каппадокийцев, родные города которых Тигран разрушил, а самих пригнал сюда и принудил здесь поселиться. Тигранакерт изобиловал сокровищами и дорогими приношениями богам, ибо частные лица и правители наперебой расширяли и украшали город, желая угодить царю. Потому-то Лукулл усиленно вел асаду, рассчитывая, что Тигран не выдержит, но уступит гневу и, вопреки собственному намерению, придет, чтобы дать решительное сражение. И он рассчитал верно. Правда, не раз — и через нарочных, и в письмах — Митридат советовал Тиграну уклоняться от сражения, но при помощи конницы отрезать неприятеля от подвоза продовольствия. Столь же настоятельно уговаривал царя быть осторожнее и избегать встречи с «неодолимым», как: он говорил, римским оружием и Таксил 7, который прибыл от Митридата и принимал участие в походе. Сначала Тигран спокойно выслушивал такие советы, но когда собрались к нему со всеми силами армяне и гордиенцы и явились во главе своих войск индийские и адиабенские царьки8, когда от Вавилонского моря9 прибыли полчища арабов, а от Каспийского — толпы албанов и сопредельных им иберов да к ним еще присоединились тоже в немалом числе вольные племена с берегов Аракса, привлеченные лаской и подарками Тиграна,— тут уж и на царских пирах, и в царском совете только и слышны были самонадеянные похвальбы и угрозы в духе варваров. Таксилу стала угрожать казнь за то, что он выступает против битвы, и даже самого Митридата Тигран заподозрил в том, что тот из зависти старается отговорить его от великого подвига. Именно поэтому он не стал его дожидаться, чтобы не делить с ним славу, и выступил со всем своим войском. По рассказам, он жаловался при этом своим друзьям на великую досаду, охватывающую его при мысли, что придется померяться силами с одним Лукуллом, а не со всеми римскими полководцами сразу. Его самонадеянность нельзя назвать совсем уж безумной и безрассудной — ведь в своей рати он видел столько племен и царей, столько боевых колонн тяжелой пехоты, такие тучи конницы! Действительно, лучников и пращников у него было двадцать тысяч, всадников — пятьдесят пять тысяч, из которых семнадцать тысяч были закованы в броню (это число приводится в донесении Лукулла сенату), тяжелой пехоты полтораста тысяч (в соединениях различной численности). Работников, которые были заняты прокладыванием дорог, наведением мостов, очисткой рек, рубкой леса и другими работами, было тридцать пять тысяч, они были выстроены позади бойцов и придавали войску еще более внушительный вид, вместе с тем увеличивая его мощь.

XVII. Когда Тигран, перевалив через Тавр, показался со своей ратью и увидел расположившееся у Тигранакерта римское войско, осажденные варвары встретили его появление рукоплесканиями и оглушительными криками и со стен стали с угрозами показывать римлянам на армян. На военном совете у Лукулла одни предлагали идти навстречу Тиграну, сняв осаду, другие же говорили, что нельзя оставлять позади себя столько неприятелей, а стало быть, нельзя и прекращать осаду. Лукулл объявил, что обе стороны, каждая порознь, неправы, но вместе они дают хороший совет, и разделил войска на две части: Мурену с шестью тысячами пехотинцев он оставил продолжать осаду, а сам взял с собой двадцать четыре когорты, которые составляли не более десяти тысяч тяжеловооруженной пехоты, а также всю конницу , около тысячи пращников и стрелков из лука и двинулся с ними на врага. Когда он остановился лагерем у реки,в широкой долине, его войско показалось Тиграну совсем ничтожным. Это доставило льстецам царя повод для острот: одни изощрялись в насмешках, другие потехи ради метали жребий о будущей добыче, и не было полководца или царька, который не обратился бы к Тиграну с просьбой поручить все дело ему одному, а самому сидеть в ка честве зрителя. Самому Тиграну тоже захотелось показать себя изящным остроумцем, и он сказал свои всем известные слова: «Для посольства их много, а для войска мало» Так, в шутках и забавах, прошел этот день.На рассвете следующего дня Лукулл вывел своих людей в полном вооружении. Неприятельское войско стояло к востоку от реки, между тем река делает там поворот на запад, и в этом направлении находится самое удобное место для переправы; и вот, когда Лукулл поспешно повел туда войско, Тигран вообразил, что он отступает... Лукулл довернул свои войска, показался первый орел10 , и когорты стали выстраиваться по центуриям для переправы, Тигран с трудом пришел в себя, словно после опьянения, и два или три раза воскликнул: «Это они на нас?» Среди великого смятения его полчища начали строиться в боевой порядок. Сам царь принял командование над средней частью войска, левое крыло доверил адиабенскому царю, а правое, в передних рядах которого находилась также большая часть броненосной конницы,— индийскому.

XXIX. Как раз поэтому Митридат и не спешил, полагая, что Лукулл будет вести войну со своей обычной осторожностью, уклоняясь от битв. Он неторопливо шел на соединение с Тиграном, как вдруг ему повстречалось несколько армян, в смятении и ужасе отступавших по той же дороге. Он начал догадываться, что случилось недоброе. Затем он встретил безоружных и израненных беглецов уже в большем числе и от них услышал о поражении, после чего принялся разыскивать Тиграна. Найдя его всеми покинутым и жалким, Митридат не стал припоминать ему былых обид,— напротив, он сошел с коня и начал вместе с ним оплакивать их общее горе, а затем предоставил в его распоряжение слуг из собственной свиты стал ободрять его надеждами на будущее. После этого они принялись снова набирать войско.Между тем в Тигранакерте греческое население восстало против варваров с намерением передать город Лукуллу, и тот взял его приступом. Забрав находившиеся в Тигранакерте сокровища, он самый город отдал на разграбление солдатам, которые нашли в нем, наряду с прочим добром, на восемь тысяч талантов одной монеты; помимо этого, он роздал им из добычи по восемьсот драхм на каждого. Узнав, что в городе находится множество актеров, которых Тигран отовсюду набрал для торжественного открытия выстроенного им театра, Лукулл использовал их для игр и зрелищ по случаю своей победы. Греков Лукулл отпустил на родину, снабдив на дорогу деньгами, и точно также поступил с варварами, насильно поселенными в Тигранакерте. Так разрушение одного города дало возможность возродиться многим, вернув им жителей; эти города чтили теперь Лукулла как своего благодетеля и нового основателя.

XXX. В это время к нему явилось посольство и от парфянского царя с предложением дружбы и союза. Лукулл был рад этому и со своей стороны отправил к парфянину послов, но те уличили этого царя в предательстве: он тайно просил у Тиграна Месопотамию в виде платы за союз с ним. Когда Лукулл узнал об этом, он решил оставить в покое Тиграна и Митридата, считая этих противников уже сломленными, а идти на парфян, чтобы помериться с ними силами. Очень уж заманчивым казалось ему одним воинственным натиском, словно борцу, одолеть трех царей и с победами пройти из конца в конец три величайшие под солнцем державы. Поэтому он отправил в Понтийскую область Сорнатию и другим военачальникам приказал вести к нему размещенные там войска (он намеревался выступить в поход из Гордиены). Однако если эти военачальники и раньше встречали со стороны воинов угрюмое неповиновение, то тут им пришлось убедиться в полной разнузданности своих подчиненных. Ни лаской, ни строгостью они ничего не могли добиться от солдат, которые громко кричали, что даже и здесь они не намерены оставаться и уйдут из Понта, бросив его без единого защитника.Когда вести об этом дошли до Лукулла, они оказали Дурное воздействие и на ту часть войска, что были принем. Привыкнув к богатству и роскоши, солдаты сделались равнодушны к службе и желали покоя: узнав о дерзких речах своих понтийских товарищей, они называли их настоящими мужчинами и стали говорить, что это пример достоин подражания: ведь своими подвигами они давно заслужили себе право на избавление от трудов и отдых!

XXXI. Такие-то речи, и еще похуже, приходилось слушать Лукуллу. Он отказался от похода на парфян и в разгар лета11 снова выступил против Тиграна. Когда он перевалил через Тавр, его привело в отчаяние то, что поля были еще зелены — настолько запаздывают там времена года из-за холодного воздуха! Все же он спустился, дважды или трижды разбил армян, которые осмеливались на него нападать, и начал беспрепятственно разорять селения; ему удалось при этом захватить хлебные запасы, приготовленные для Тиграна, и таким образом он обрек неприятелей на лишения, которых перед этим опасался сам. Лукулл неоднократно пытался вызвать армян на бой, окружая их лагерь рвами или разоряя страну у них на глазах; однако они, после того как он столько раз наносил. им поражения, сидели смирно. Тогда он двинулся к Артаксатам 12, тиграновой столице, где находились малолетние дети царя и его жены,— уж этого города, думал он, Тигран без боя не уступит...На этот город и двинулся теперь Лукулл, и Тигран не мог этого снести. Он выступил со своим войском в поход и на четвертый день расположился лагерем возле римлян; его отделяла от них река Арсаний, через которую римлянам необходимо было переправиться на пути к Ар-таксатам. Лукулл принес богам жертвы, словно победа уже была в его руках, и начал переправлять войско, выстроив его таким образом, что впереди находилось двенадцать когорт, а остальные охраняли тыл, чтобы враг не ударил римлянам в спину. Ведь перед ними выстроилось великое множество конницы и отборных бойцов врага, а в первых рядах заняли место мардийские лучники на конях и иберийские копейщики, на которых — среди иноплеменных солдат — Тигран возлагал особые надежды, как на самых воинственных. Но с их стороны не последовало никаких подвигов: после небольшой стычки с римской конницей они не выдержали натиска пехоты и разбежались кто куда. Римские всадники погнались за ними и тоже рассыпались в разные стороны, но в этот миг вышла вперед конница Тиграна. Лукулл был устрашен ее грозным видом и огромной численностью и велел своей коннице прекратить преследование. Сам он первым ударил по атропатенцам, чьи лучшие силы находились как раз против него, и сразу же нагнал на них такого страха, что они побежали прежде, чем дошло до рукопашной. Три царя участвовали в этой битве против Лукулла, и постыднее всех бежал, кажется, Митридат Понтийский, который не смог выдержать даже боевого клича римлян. Преследование продолжалось долго и затянулось на всю ночь, пока римляне не устали не только рубить, но даже брать пленных и собирать добычу. По утверждению Ливия, если в первой битве потери неприятеля были многочисленнее, то на этот раз погибли и попали в плен более знатные и видные люди.

XXXII. Воодушевленный и ободренный таким успехом, Лукулл вознамерился продолжить свой путь в глубь страны и окончательно сломить сопротивление врага. Но уже в пору осеннего равноденствия неожиданно наступила жестокая непогода: почти беспрестанно сыпал снег, а когда небо прояснялось, садился иней и ударял мороз.

XXXIX. В жизнеописании Лукулла, словно в древней комедии, поначалу приходится читать о государственных и военных делах, а к концу — о попойках и пирушках, чуть ли не о пьяных шествиях с песнями и факелами и вообще о всяческих забавах. Ведь к забавам следует отнести, по-моему, и расточительное строительство, расчистку мест для прогулок, сооружение купален, а особенно — увлечение картинами и статуями, которые Лукулл собирал, не жалея денег...

ПОМПЕЙ

XXX. Когда в Рим пришло известие, что война с пиратами окончена, а Помпей на досуге объезжает города, один из народных трибунов, Манилий, предложил закон 13 о передаче Помпею всех провинций и войск, во главе которых стоял Лукулл, с прибавлением Вифинии, (где наместником был Глабрион), для войны с царями Митрида-том и Тиграном; за Помпеем должны были также сохраниться морские силы и командование на море на прежних условиях. Эта мера была не чем иным, как подчинением всей римской державы произволу одного человека.

XXXI. Действительно, его поступки вскоре показали это. Помпей всюду издавал распоряжения, созывал воинов, приглашал к себе подвластных римлянам правителей и царей и, проезжая через провинции, не оставлял неприкосновенным ни одного указа Лукулла: он отменял наложенные наказания, отнимал полученные награды и вообще ревностно старался во всем показать сторонникам Лукулла, что тот уже не имеет никакой власти.

XXXII. После этого Лукулл уехал, Помпей же, разделив весь свой флот для охраны моря между Финикией и Боспором 14, сам выступил против Митридата... Сам Митридат в начале сражения вместе с отрядом из восьмисот всадников прорвался сквозь ряды римлян, однако отряд этот быстро рассеялся, и царь остался всего лишь с тремя спутниками... [Они прибыли] в крепость Синору, где находилось множество царских сокровищ и драгоценностей. Митридат взял оттуда драгоценные одежды и роздал их тем, кто собрался снова вокруг него после бегства. Каждого из своих друзей царь снабдил смертоносным ядом, чтобы никто против своей воли не попался в руки врагов. Отсюда Митридат направился в Армению к Тиграну. Но после того как Тигран отказал ему в убежище и даже объявил награду в сто талантов за его голову, Митридат, миновав истоки Евфрата, продолжал свое бегство через Колхиду.

XXXIII. Между тем Помпей совершил вторжение в Армению, куда его приглашал молодой Тигран. Последний уже восстал против своего отца и встретил Помпея у реки Аракс. Эта река начинается в той же местности, что и Евфрат, но, поворачивая на восток, впадает в Каспийское море. Помпей и молодой Тигран шли вперед, захватывая города, встречавшиеся на пути. Однако царь Тигран, совсем недавно разбитый Лукуллом, узнав о мягком и добром характере Помпея, впустил римский караульный отряд в свой дворец, а сам в сопровождении друзей и родственников отправился к Помпею, чтобы отдаться в его рукиг Когда царь верхом прибыл к лагерю, двое ликторов Помпея, подойдя к нему, велели сойти с коня и идти пешком, так как никогда в римском лагере не видели ни одного всадника. Тигран повиновался и даже, отвязав свой меч, передал им, Наконец, когда царь предстал перед Помпеем, он снял свою китару, намереваясь сложить ее к ногам полководца и, что самое постыдное, упасть перед ним на колени. Помпей, однако, успел схватить царя за правую руку и привлечь к себе. Затем он усадил его рядом с собой, а сына по другую сторону. Он объявил царю, что виновник всех прежних его несчастий — Лукулл, который отнял у него Сирию, Финикию, Киликию, Галатию и Софену. Землями же, которые еще остались у него, пусть он владеет, выплатив римлянам за нанесенную обиду семь тысяч талантов, а царем в Софене будет его сын. Эти условия Тигран охотно принял, и тогда римляне приветствовали его, как подобает царю, а Тигран, чрезвычайно обрадованный, обещал дать каждому воину по полмины серебра, центуриону по десяти мин, трибуну по таланту. Сын, напротив, сильно досадовал и когда его пригласили на угощенье, заявил, что не нуждается в таких почестях со стороны Помпея, ибо может найти себе другого римлянина. Тогда Помпей велел наложить на него оковы и содержать в тюрьме для триумфа. Немного спустя Фраат, царь парфян, прислал к Помпею послов, требуя выдачи молодого Тиграна как своего зятя и предлагая считать границей обеих держав Евфрат. Помпей отвечал, что Тигран больше родственник отцу, чем тестю, а что касается границы, то она будет установлена по справедливости.

XXXIV. Затем Помпей оставил Афрания!5 для охраны Армении, а сам, не видя иного выхода, направился преследовать Митридата16 через земли, населенные кавказскими племенами. Самые многочисленные из этих племен — албаны и иберы; область иберов простирается до Мосхийских гор 1Г и Эвксинского понта, а албаны живут к востоку до Каспийского моря. Албаны сперва согласились пропустить Помпея через их страну, но когда зима застигла римские войска в этой земле и римляне справляли праздник Сатурналий 18, а албаны, собравшись числом не менее сорока тысяч, переправились через реку Кирн 19 и напали на них. Река Кирн берет начало с Иберийских гор, принимает в себя Аракс, текущий из Армении, и затем впадает двенадцатью устьями в Каспийское море. Некоторые, однако, утверждают, что Кир не сливается с Араксом, но сам по себе, хотя и очень близко от Аракса, впадает в то же море 20.Помпей спокойно позволил варварам совершить переправу, хотя мог воспрепятствовать ей. Затем он напал на врагов и обратил их в бегство, многих перебив. Когда царь албанов через послов попросил пощады, Помпей простил ему обиду и, заключив мир, двинулся против иберов. Последние не уступали по численности албанам, но были гораздо воинственнее; они горели желанием показать свою преданность Митридату и прогнать Помпея.; Иберы не были подвластны ни индийцам, ни персам; им удалось даже избежать власти македонян, так как Александр слишком быстро должен был отступить от Гиркании. Однако Помпей разгромил и их в большом сражении, перебив девять тысяч и взяв в плен больше десяти тысяч человек. После этого он вторгся в Колхиду. Здесь на реке Фасид его встретил Сервилий во главе флота, который охранял Эвксинский понт.

XXXV. Преследование Митридата, который скрылся в области племен, живущих на Боспоре и вокруг Мэотиды, представляло большие затруднения. Кроме того, Помпей получил известие о новом бунте албанов.В раздражении и гневе Помпей повернул назад, против них; он снова перешел реку Кирн — с трудом и подвергая войско опасности, ибо варвары возвели на реке длинный частокол. Так как ему предстоял долгий и мучительный путь по безводной местности, он приказал наполнить водой десять тысяч бурдюков. Выступив против врагов, Помпей нашел их у реки Абанта2: уже построившимися в боевой порядок. Войско варваров состояло из шестидесяти тысяч - пехотинцев - и двенадцать тысяч всадников; однако большинство воинов было плохо вооружено и одето в звериные шкуры. Во главе войска стоял брат царя по имени Косид22, он, как только дело дошло до рукопашной, напав на Помпея, метнул в него дротик и попал в створку панцыря. Помпей же, пронзив его копьем, убил на месте. В этой битве, как передают, на стороне варваров сражались также амазонки, пришедшие с гор у реки Термодонта. Действительно, после битвы, когда римляне стали грабить тела убитых варваров, им попадались щиты и котурны амазонок, однако ни одного трупа женщин не было замечено. Амазонки23 живут в той части Кавказа, что протирается до Гирканского моря, однако они не граничат с албанами непосредственно, но между ними обитают гелы и леги 24. С этими племенами они ежегодно встречаются на реке Териодонте и проводят с ними вместе два месяца, а затем удаляются в свою страну и живут там сами по себе, без мужчин.

XXXVI. После этой битвы Помпей намеревался пройти до Каспийского моря, но вынужден был повернуть назад из-за множества ядовитых пресмыкающихся, хотя находился от моря на расстояний всего трех дней пути. Затем он отступил в Малую Армению. Царям элимеев23 и индийцев в ответ на их посольства Помпей отправил дружественные послания. Против парфянского царя, который совершил вторжение в Гордиену и разорял подвластные Тиграну племена, Помпей послал войско во главе с Афранием. Последний изгнал парфян и преследовал их вплоть до Арбелитиды.

XXXVIII. Из новой крепости Помпей прибыл в Амис. Здесь под влиянием своего безмерного честолюбия он совершил поступки, достойные порицания. Ведь прежде он сам издевался над Лукуллом за то, что тот,— хотя враг не был еще добит,— раздавал награды и почести, как обычно делают победители по окончании войны. А теперь,— хотя Митридат еще был владыкой на Боспоре и располагал боеспособным войском,— Помпей сам поступил точно так же: распоряжался провинциями (как будто с врагом уже было покончено) и раздавал награды, когда к нему во множестве являлись полководцы и властители; он наградил и двенадцать варварских царьков. В угоду последним Помпей захотел в ответной грамоте парфянскому царю обратиться к нему, величая титулом «царь царей», как это делали при обращении остальные.Теперь им овладело бурное стремление захватить Сирию и проникнуть через Аравию к Красному морю, чтобы победоносно достигнуть Океана, окружающего со всех сторон обитаемый мир. Ведь и в Африке он первый дошел с победой до Внешнего моря, и в Иберии сделал Атлантический океан границей Римской державы, а незадолго до того, преследуя албанов, едва не дошел до Гирканского моря. Итак, Помпей решил снова выступить с войском, чтобы замкнуть Красным морем круг своих походов; кроме того, он видел, что к Митридату трудно подступиться с оружием и что при бегстве он опаснее, чем в сражении. Затем во главе большей части войска Помпей выступил в поход. Найдя еще не погребенные тела тех, кто пал во главе с Триарием в несчастном сражении с Митридатом26, Помпей приказал похоронить их всех с почетом и пышностью (это упущение Лукула, видимо, особенно возбудило против него ненависть воинов). Афраний подчинил обитавших у подножья Амана27 арабов, а сам Помпей между тем спустился в Сирию28 и под предлогом отсутствия в ней законных царей объявил эту страну провинцией и достоянием римского народа. Помпей покорил также Иудею29 и захватил в плен царя Аристобула. Что касается городов, то многие он основал, а многие освободил,: подвергая наказанию тиранов, захвативших их. Больше всего времени он посвящал разбирательству судебных дел, улаживая споры городов и царей. Куда он сам не мог прибыть, он посылал своих друзей. Так, он послал трех посредников и третейских судей к армянам и парфянам, которые попросили его решить их спор об одной области. Действительно, слава его могущества была велика, но не меньшей была и слава справедливости и милосердия. Эта его слава покрывала большинство проступков его друзей и доверенных лиц, так как по натуре он был неспособен обуздывать или карать провинившихся. Сам же он оказывал такой ласковый прием всем, кто имел с ним дело, что обиженные легко забывали и прощали алчность и грубость его помощников...

XLI. В лагере не было готового возвышения для полководца и даже походного не успели соорудить (его обычно складывают из плотных кусков дерна), но воины поспешно, с чрезмерным усердием стащили в одно место вьючные седла и сделали из них возвышение. Помпей поднялся на него и сообщил воинам о смерти Митридата, который покончил с собой30, после того как его собственный сын Фарнак поднял против него восстание. Фарнак овладел всем, что принадлежало его отцу, и написал Помпею, что он сделал это ради него и римского народа.

XLV. Триумф Помпея был столь велик, что, хотя и был распределен на два дня, времени не хватило и многие приготовления, которые послужили бы украшению любого другого великолепного триумфа, выпали из программы зрелища. На таблицах, которые несли впереди, были обозначены страны и народы, над которыми справлялся триумф: Понт, Армения, Каппадокия, Пафлагония, Мидия, Колхида, иберы, албаны, Сирия, Киликия, Месопотамия, племена Финикии и Палестины, Иудея, Аравия а также пираты, окончательно уничтоженные на суше и на море. В этих странах было взято не менее тысячи крепостей и почти девятьсот городов, у пиратов было захвачено восемьсот кораблей, тридцать девять опустошенных городов были заселены вновь. Кроме того, на особых таблицах указывалось, что доходы от податей составляли до сих пор пятьдесят миллионов драхм, тогда как завоеванные им земли принесут восемьдесят пять миллионов. Помпей внес в государственную казну чеканной монеты и серебряных и золотых сосудов на двадцать тысяч талантов, не считая того, что он роздал воинам, причем получившему самую меньшую долю досталось тысяча пятьсот драхм. В триумфальной процессии, не считая главарей пиратов, вели как пленников сына Тиграна, царя Армении, вместе с женой и дочерью, жену самого Тиграна, Зосиму, царя иудеев Аристобула, сестру Митридата, пятерых его детей и скифских жен; затем вели заложников, взятых, у албанов, иберов и царя Коммагены. Было выставлено множество трофеев, в целом равное числу побед, одержанных самим Помпеем и его полководцами. Но что больше всего принесло славы Помпею, что ни одному римлянину еще не выпадало на долю, это то, что свой третий триумф он праздновал за победу над третьей частью света. До него и другие трижды справляли триумф, но Помпей получил первый триумф за победу над Африкой, второй — над Европой, а этот последний — над Азией, так что после трех его триумфов создавалось впечатление, будто он некоторым образом покорил весь обитаемый мир.

XLVI. Помпею тогда не было еще, как утверждают писатели, во всем сравнивающие и сближающие его с Александром, тридцати четырех лет; в действительности же возраст его приближался к сорока31.

ЦЕЗАРЬ

LVIII. [Цезарь] готовился к войне с парфянами, а после покорения их имел намерение, пройдя через Гирканию вдоль Каспийского моря и Кавказа, обойти Понт и вторгнуться в Скифию32, затем напасть на соседние с Германией страны и на саму Германию и возвратиться в Италию через Галлию, сомкнув круг римских владений так, чтобы со всех сторон империя граничила с Океаном33.

АНТОНИЙ

XXXIII. После заключения мира Антоний отправил в .Азию Вентидия, чтобы остановить парфян, а сам, уступая желанию Цезаря, принял звание и должность жреца старшего Цезаря34. И вообще они согласно и дружно решали важнейшие государственные дела, и лишь игры и забавы доставляли Антонию огорчения, потому что Цезарь неизменно брал над ним верх. В свите Антония был один египетский прорицатель, составлявший гороскопы, и, то ли в угоду Клеопатре, то ли без всякой задней мысли, он прямо, не стесняясь, говорил Антонию, что его счастье как бы велико и блистательно оно ни было, Цезарем затмевается и советовал держаться как можно дальше от этого юноши. «Твой гений,— говорил египтянин,— боится его гения, сам по себе он высокомерен и кичлив, но вблизи от него впадает в смирение и уныние». И, сколько можно судить, происходившее подтверждало слова египтянина. В самом деле, передают, что когда они в шутку, мечтали о чем-нибудь, кидали жребий или играли в кости, в проигрыше всегда оставался Антоний. Всякий раз, как они стравливали петухов или боевых перепелов, победа доставалась Цезарю. Антоний втайне об этом сокрушался; все чаще и чаще прислушивался он к речам египтянина и, наконец, покинул Италию, домашние свои заботы передав Цезарю. Октавия, которая тем временем родила дочку, проводила его до самой Греции. Зимуя в Афинах, Антоний получил известие о первых успехах Вентидия, который разбил парфян, причем в сражении пали Лабиен и лучший из полководцев царя Гирода35 — Франипат. На радостях Антоний задавал грекампиры и исполнял обязанности афинского гимнасиарха Оставляя дома знаки своей величайшей власти, он появлялся на людях в греческом плаще, в фекадах36, с тростью гимнасиарха и, схватываясь с молодыми борцами,ловким приемом валил их наземь.:

XXXIV. Готовясь выехать к месту военных действий, он украсил себя венком из ветвей священной маслины и, повинуясь какому-то оракулу, набрал в мех воды из Клепсидры37 и повез с собою. Между тем Вентидий встретил в Киррестике царского сына Пакора, снова наступавшего на Сирию с огромным войском, и разгромил врага нанеся ему страшные потери. Одним из первых был убит сам Пакор. Победою этой38 — одною из самых прославленных своих побед — римляне полностью отомстили за гибель Красса и снова загнали парфян, потерпевших подряд три тяжелых поражения, в пределы Мидии и Месопотамии. Преследовать парфян далее рубежей Месопотамии Вентидий не захотел — он боялся зависти Антония,— но обратился против изменивших римлянам городов, привел их к покорности и осадил в Самосаде Антиоха, царя Коммагены. Антиох был согласен уплатить тысячу талантов и впредь подчиняться распоряжениям Антония, но Вентидий приказал ему отправить послов к самому Антонию, который был уже близко и не позволял своему полководцу заключать мир, желая хоть это единственное дело обозначить своим собственным именем, чтобы не казалось, будто все достижения на Востоке — заслуга одного Вентидия. Осада, однако же, затягивалась, неприятели за стенами Самосаты отказались от надежды на перемирие и стали защищаться с удвоенной силой, и Антоний, ничего не достигнув, в стыде и раскаянии, был рад примириться с Антиохом, получив от него триста талантов. Произведя кое-какие незначительные перемены в Сирии, Антоний возвратился в Афины и послал Вентидия праздновать триумф, предварительно сам оказав ему заслуженные почести. Вплоть до нашего времени Вентидий остается единственным, кому довелось справить триумф над парфянами. Он был человек незнатного происхождения, но дружба с Антонием открыла ему путь к великим подвигам, и со славою пройдя этот путь до конца, он подтвердил уже и без того распространенное мнение, что Антоний и Цезарь более удачливы в войнах, которые ведут не сами, но руками и разумом своих подчиненных. И верно, полководец Антония Сессий39 блестяще действовал в Сирии, а Канидий, которого он оставил в Армении, одержал верх и над армянами, и над царями иберов и албанов и продвинулся до Кавказа, так что имя Антония и молва об его могуществе прогремели среди варваров с новою силою.

XXXVII. Когда Фраат40 умертвил своего отца Гирода и овладел царскою властью, многие парфяне бежали из отечества и среди них — Монес, человек видный и могущественный. Он искал прибежища у Антония, который, Уподобив его судьбу судьбе Фемпстокла, а собственную власть и великодушие — великодушию и власти персидских царей, даровал ему три города — Лариссу, Аретусуз и Тиераполь, который прежде назывался Бамбикой41. Но затем парфянский царь прислал Монесу заверения в своей благосклонности, и Антоний охотно его отпустил с тайною целью обмануть Фраата. Антоний просил передать ему, что согласен заключить мир, если парфяне вернут знамена, захваченные при разгроме Красса, и уцелевших с того времени пленных, но сам, отправив Клеопатру назад, в Египет, выступил через Аравию в Армению42, где римское войско встретилось с союзными царями, которых было великое множество, и первое место среди них принадлежало Артабазу Армянскому43, выставившему шесть тысяч конницы и семь пехоты. Антоний устроил смотр. Римской пехоты было шестьдесят тысяч, ее поддерживала испанская и кельтская конница, числом десять тысяч, всех остальных союзников — вместе с конниками и легковооруженными — набралось тридцать тысяч. И такая исполинская сила, испугавшая даже индийцев за Бактрианой и повергнувшая в трепет всю Азию, пропала даром, как говорят — из-за Клеопатры. И верно, думая лишь об одном — как бы провести зиму с нею вместе, Антоний начал поход раньше срока и далее действовал, ни в чем не соблюдая должного порядка, ибо уже не владел своим рассудком, но, во власти какого-то колдовства или же приворотного зелья, постоянно устремлял взоры к Египту и в мыслях держал не победу над врагами, но скорейшее возвращение.

XXXVIII. Прежде всего ему следовало перезимовать в Армении и дать передышку войску, изнуренному переход дом в восемь тысяч стадиев, а в начале весны, прежде чем парфяне снимутся с зимних квартир, занять Мидию, но Антоний не выждал надлежащего срока, а немедленно двинулся дальше, оставив Армению по левую руку, и, достигнув Атропатены, стал разорять страну. На трехстах повозках везли осадные машины, в том числе восьмидесятифунтовый таран, но если какая-нибудь из них получала повреждения, починить ее было невозможно, потому что во внутренней Азии нет леса нужной твердости и длины, и Антоний, которого этот обоз только обременял и задерживал, оставил его под охраною сторожевого отряда во главе со Статианом, сам же осадил большой город Фрааты, в котором находились дети и жены мидийского царя44. В самом непродолжительном времени обнаружилось, какую громадную ошибку он совершил, бросив машины, и тогда, подступив к городу почти вплотную, Антоний начал насыпать вал, но работа шла медленно и очень трудно. Фраат с большим войском уже шел на выручку осажденным и, узнав об оставленных повозках с машинами, выслал сильный отряд конницы, которая зажала Статиана в кольцо и перебила десять тысяч римских солдат. Сам Статиан тоже погиб, машины варвары изломали и разбили. Кроме машин, в их руках оказалось множество пленных, и среди них — царь Полемон45.

XXXIX. Эта неожиданная неудача в самом начале, разумеется, привела в глубочайшее уныние Антония и его людей, а царь Армении Артабаз счел дело римлян проигранным и, забрав всех своих, удалился, хотя главным виновником войны был именно он. Вскоре появились гордые победой парфяне. Они глумились над осаждающими и осыпали их угрозами, и Антоний опасался, как бы войско, томясь бездействием, не пало духом окончательно, а потому с десятью легионами, тремя преторскими когортами46 и всею конницей отправился добывать продовольствие и корм для лошадей — в надежде, что так скорее всего вынудит врагов принять открытый бой. После первого дневного перехода, наутро, Антоний увидел, что парфяне окружают расположение римлян и готовятся напасть на врага в пути, и поднял в лагере сигнал к битве47, но в то же самое время свернул палатки, словно намереваясь отступить, а не сражаться, и двинулся мимо варваров, выстроившихся полумесяцем. Римская конница получила приказ: как только тяжелая пехота приблизится к первым рядам парфян на полет стрелы,— немедленно гнать коней на врага. Парфян, стоявших при дороге, построение римлян до крайности изумило, и они настороженно следили за неприятельскими воинами, которые шли молча, спокойно, храня равные промежутки между рядами, и только потрясали на ходу копьями. Когда же прозвучала труба и римские конники повернули и с шумом ринулись в нападение, их натиск парфяне выдержали хотя луки сразу оказались и бесполезны и бессильны — враги были слишком близко, но следом в дело вступила пехота, издавая оглушительные крики и грохоча оружием; тут и парфянские кони испугались, и сами всадники обратились в бегство, не дожидаясь рукопашной Антоний с жаром преследовал бегущих, питая немалые надежды этим сражением завершить войну полностью или, по крайней мере, в основном. Пехотинцы гнались за парфянами пятьдесят стадиев, конница — втрое больше, но, подсчитав вражеские потери, обнаружили, что пленными противник потерял тридцать человек, а убитыми восемьдесят, и всех охватило чувство бессилия и отчаяния, всех угнетала страшная мысль, что победа дает им выигрыш, столь ничтожный, а поражение может снова отнять столько же, сколько отняло побоище у повозок. На другой день римляне вернулись в свой лагерь под Фраатами. По пути они встречают сначала небольшой вражеский отряд, потом врагов становится больше, и вот уже перед ними все парфянское войско — полное бодрости, словно бы и не ведающее, что такое неудача, оно, вызывает неприятеля на битву, налетая то с одной, то с другой стороны, так что римляне насилу добираются до своего лагеря. После этого индийцы совершив набег на лагерные укрепления, распугали и отбросили передовых бойцов, и Антоний, в гневе, применил к малодушным так называемую «десятинную казнь» 48. Он разбил их на десятки и из каждого десятка одного — кому выпал жребий — предал смерти, остальным же распорядился вместо пшеницы выдавать ячмень.

XL. Впрочем война была нелегкой для обеих сторон, а будущее представлялось еще более грозным. Антоний ждал голода, потому что уже тогда любая вылазка за продовольствием стоила римлянам многих раненых и убитых. А Фраат, зная, что для парфян нет страшнее мучения, как зимовать под открытым небом, опасался, что его люди просто-напросто разбегутся, если римляне проявят твердость и останутся на месте,— ведь осеннее равноденствие было уже позади и погода начинала портиться. И вот какую придумывает он хитрость. Во время столкновений с неприятелем, пытавшимся запастись хлебом или выходившим из лагеря за иной какой-либо надобностью, знатнейшие из парфян уже не высказывали прежней враждебности, не старались отбить у врага все до последнего зерна, но расхваливали римлян за храбрость и несравненное мужество, которыми по достоинству восхищается даже их парфянский  государь. Мало-помалу они стали подъезжать ближе, пускали коней шагом и бранили Антония: Фраат, дескать, жаждет заключить перемирие и спасти жизнь столь многим и столь отважным воинам, а Антоний не дает ему к этому ни малейшей возможности и упорно ждет появления двух лютых и могучих врагов — голода и зимы, от которых нелегко будет ускользнуть даже с помощью и под водительством парфян. Антонию часто доносили об этих разговорах, и хотя новые надежды уже согревали его душу, он отправил послов к царю не прежде, чем расспросил тех, дружески расположенных варваров, отвечают ли их слова намерениям Фраата. То утверждали, что именно так оно и есть, просили оставить всякий страх и недоверие, и в конце концов Антоний посылает несколько друзей с прежним требованием вернуть знамена и пленных,— чтобы его не могли упрекнуть, будто он удовольствовался одним лишь благополучным бегством49... Обсуждать это требование парфянин отказался, но обещал Антонию мир и безопасность, если он без промедлений отступит, и после сборов, которые заняли несколько дней, Антоний снялся с лагеря. И хотя он умел и убедительно говорить с народом и увлекать войско зажигательной речью, как мало кто из его современников, на этот раз стыд и сокрушение не дали ему сказать ни слова, и он поручил ободрить воинов Домицию Агенобарбу. Иные негодовали, усмотрев в этом знак неуважения, но большинство сочувствовало Антонию, верно его понимало и потому считало своим долгом беспрекословно ему повиноваться.

XLI. Антоний решил было возвращаться тем же путем — безлесным и равнинным, но один из его людей, родом мард, до тонкостей знакомый с обычаями и нравом парфян и уже доказавший римлянам свою верность в битве подле осадных машин, пришел к нему с советом держаться ближе к горам, которые поднимались по правую руку, и подставлять тяжелую пехоту на открытой равнине под удар огромной конницы и ее луков, ибо это как раз и замышлял Фраат, когда мягкими условиями перемирия побудил Антония снять осаду. Мард прибавил, что поведет римлян сам, более короткою дорогой и такими местами, где будет легче раздобыть необходимые припасы. Выслушав все, Антоний задумался. Ему не хотелось обнаруживать перед парфянами свое недоверие теперь, когда договор вступил в силу, но краткость пути, пролегавшего к тому же мимо населенных деревень, заслуживала всяческого предпочтения, и он потребовал у марда залога или поручительства. Тот предложил держать его в оковах, пока войско не вступит в пределы Армении, Антоний согласился, и два дня римляне шли в полном спокойствия На третий день, когда мысль о парфянах перестала тревожить Антония и, воспрянув духом, он отменил меры предосторожности на походе мард, заметив недавно разрушенную запруду и убедившись затем, что воды реки хлынувшие в пролом, затопили дорогу, которою им престояло идти, понял, что это дело рук парфян — это он выпустили реку, чтобы затруднить и замедлить движение римлян. Проводник советовал Антонию быть настороже потому что неприятель где-то совсем рядом. Антоний выстроил тяжелую пехоту в боевой порядок, оставляя в рядах бреши для вылазок копейщиков ц пращников, как уже появились парфяне и стали развертываться, чтобы окружить врага и напасть со всех сторон сразу. Им не встречу выбежали легковооруженные, и хотя многих сразили стрелы, не меньшими были потери и у парфян. Под градом копий и свинцовых ядер они отступили, затем снова бросились вперед, но тут кельтские всадники рассеяли их, ударив плотно сомкнутым клином, и более в тот день они не показывались.

XLII. Это научило Антония, как нужно дойствоват и, усилив множеством копейщиков и прашников не толко тыл, но и оба фланга, он выстроил походную колонн прямоугольником, а коннице дал приказ завязывать с противником, но, обращая его в бегство, далеко не следовать, так что парфяне, в продолжение четырех следующих дней не имевшие над римлянами никакого перевеса— потери с обеих сторон были равны— приуныли, под предлогом надвигающейся зимы уже сами подумывли об отступлении. На пятый день к Антонию явился один из начальников, Флавий Галл, человек решительный опытный воин, и попросил дать ему побольше легко вооруженных пехотинцев из тылового охранения и сколы нибудь всадников из головного отряда, чтобы исполнить многообещающий, как ему казалось, замысел. Антоний согласился, и Галл, отбив очередное нападение парфян, не вернулся сразу же под прикрытие тяжелой пехоты, как поступали римляне все последние дни, но завязал дерзкую рукопашную. Начальники тыла, видя, что он теряет связь с главной колонной, посылали к нему и звали назад но безуспешно. Квестор Титий, как передают, пытался даже повертывать знамена силой и бранил Галла,крича что он губит попусту много храбрых воинов. Галл тоже отвечал бранью и призывал своих оставаться на местах. Тогда Титий удалился, а Галл, ведя ожесточенный бой с врагом грудь на грудь, не заметил, как значительные силы парфян зашли ему за спину. Осыпаемый стрелами отовсюду, он посылал просить помощи. Тут начальники тяжелой пехоты, среди которых был и Канидий, один из друзей Антония, имевший на него громадное влияние, совершили, сколько можно судить, грубую ошибку. Надо было сомкнуть ряды и двинуть против неприятеля всю боевую линию разом, а они отправляли подмогу мелкими отрядами, которые, один за другим, терпели поражение, и мало-помалу ужас и бегство охватили чуть ли не все войско, но в последний миг подоспел из головы колонны сам Антоний с воинами, и третий легион, стремительно пробившись сквозь толпу бегущих, встретится с противником и остановил преследование.

XLIII. Убитых было не менее трех тысяч, и пять тысяч раненых товарищи принесли в лагерь. Принесли и Галла — с пробитою четырьмя стрелами грудью, но он уже не оправился от ран. Остальных же Антоний, со слезами на глазах, пытался ободрить, обходя палатки. Раненые радостно принимали его рукопожатия, просили идти к себе, позаботиться о собственном здоровье, не сокрушаться так горько, называли его своим императором и в один голос говорили, что пока он цел и невредим — их спасение обеспечено.Вообще можно утверждать, что ни один из полководцев в те времена не собирал войска крепче, выносливее и моложе. Что же касается глубокого почтения к своему императору и соединенного с любовью послушания, что касается общей для всех — знатных и незнатных, начальников и рядовых бойцов — привычки ставить благосклонность Антония и его похвалу выше собственного спасения и безопасности, то в этом его люди не уступали и древним римлянам. К тому было много оснований, как уже говорилось раньше: знатное происхождение, сила слова, простота, широкая и щедрая натура, остроумие, легкость в обхождении. А тогда сочувствием к страдающим и отзывчивой готовностью помочь каждому в его нужде он вдохнул в больных и раненых столько бодрости, что впору было поделиться и со здоровыми.

XLIV. Но врагам, которые уже устали и готовы были отказаться от борьбы, победа внушила новое мужество. и бесконечное презрение к римлянам. Всю ночь они провели подле лагеря, под открытым небом, в ожидании, что палатки вот-вот опустеют и они смогут разграбить имущество бежавших. Наутро число парфян стало заметно расти, и в конце концов собралось не менее сорока тысяч всадников, ибо царь, на этот раз твердо уверенный в победе, прислал даже тех воинов, которые несли постоянную службу при его особе сам он ни в одной битве участия не принимал. Антоний решил выступить перед солдатами и потребовал темный плащ, чтобы видом своим выразить больше жалости. Но друзья отговорили его, и он вышел в пурпурном плаще полководца и сказал речь, в которой хвалил победителей и срамил бежавших. Первые кричали в ответ, чтобы он не падал духом, вторые оправдывались и выражали готовность подвергнуться любой каре, какую он ни назначит, даже десятинной казни,— лишь бы только Антоний перестал гневаться и печалиться. Тогда Антоний воздел руки к небу и взмолился богам, если следом за бывалым его счастьем идет злая расплата, пусть падет она на него одного, а войску да будет дарована победа и спасение.

XLV. На другой день, усилив охрану еще более, римляне продолжали путь, и для парфян, которые возобновили нападение, события приняли совершенно неожиданный оборот. Они думали, что идут за добычею, на грабеж, а не на битву, но были встречены тучею стрел, дротиков и свинцовых ядер и, увидевши врага полным воодушевления и свежих сил, снова утратили недавнюю решимость. Когда римляне спускались с какой-то крутой высоты, парфяне ударили на них и разили стрелами, меж тем как они медленно сходили вниз, но затем вперед выдвинулись щитоносцы, приняли легковооруженных под свою защиту, а сами опустились на одно колено и выставили щиты. Haходившиеся во втором ряду своими щитами прикрыли их сверху, подобным же образом поступили и воины в следующих рядах. Это построение, схожее с черепичною кровлей, напоминает отчасти театральное зрелище, но служит надежнейшею защитой от стрел, которые соскальзывают с поверхности щитов50. Видя, что неприятель преклоняет колено, парфяне сочли это знаком усталости и изнеможения, отложили луки, взялись за копья и подъехали почти вплотную, но тут римляне, издав боевой клич, внезапно вскочили на ноги и, действуя метательным копьем словно пикой, передних уложили на месте, а всех прочих обратили в бегство. То же повторялось и в следующие дни, зато переходы стали гораздо короче, и начинался голод: непрерывные столкновения с противником мешали добывать продовольствие, а, с другой стороны, не хватало орудий для помола — большую часть их бросили, ибо множество вьючных животных пало, остальные же везли больных и раненых. Говорят, что за один аттический хеник пшеницы давали пятьдесят драхм, а ячменный хлеб был на вес золота. Воины искали травы и коренья, но знакомых почти не находили и, поневоле пробуя незнакомые, натолкнулись на какую-то травку, вызывающую сперва безумие, а затем смерть. Всякий, кто ел ее, забывал обо всем на свете, терял рассудок и только переворачивал каждый камень, который попадался ему на глаза, словно бы исполняя задачу величайшей важности. Равнина чернела людьми, которые, склонясь к земле, выкапывали камни и перетаскивали их с места на место. Потом их начинало рвать желчью, и они умирали, потому что единственного противоядия — вина — не осталось ни капли. Римляне погибали без числа, а парфяне все шли за ними следом, и рассказывают, что у Антония неоднократно срывалось с уст: «О, десять тысяч!» — это он дивился Ксенофонту и его товарищам52, которые, отступая из Вавилонии, проделали путь, еще более долгий, бились с неприятелем, превосходившим их силою во много раз, и, однако, спаслись.

XLVI. Итак, парфяне оказались не в силах ни рассеять войско римлян, ни хотя бы расстроить его боевой порядок, сами же не раз терпели поражение в боях и обращались в бегство, а потому снова стали приближатьс