25. МЕСТА ПОКЛОНЕНИЯ

В Баку было несколько мечетей, особо почитаемых мусульманами: Будаговский собор. Старая Тазапирская мечеть, Биби-Эйбатская мечеть. Последняя, построенная в средние века, была самым известным и величественным культовым сооружением дореволюционного Баку. К великому сожалению, эту архитектурную жемчужину, памятник культуры азербайджанского народа уничтожили ревнители борьбы против религии.

По пятницам из города и окрестных сёл к мечети направлялись толпы паломников. Шли пешком, ехали на ишаках, верблюдах, лошадях. Те, кто побогаче, нанимали арбы и фаэтоны. Приезжали в мечеть и сливки бакинского общества в своих фаэтонах и роскошных колясках — слушали проповеди, одаривали бедняков деньгами, раздавали пожертвования. Весной и в первые месяцы осени здесь было тесно от огромного числа паломников. На рассвете горожан будило цоканье лошадиных копыт по булыжной мостовой, оповещавшее всех о том, что пора отправляться на поклонение.

Минуя Баилово, дорога, которую провёл Гаджи Зейналабдин Тагиев, петляла по Биби-Эйбатскому ущелью, между буровыми вышками, а затем, извиваясь, поднималась в горы. Возвышавшаяся на склонах горы мечеть была обращена к востоку и напоминала древние крепости, издалека привлекая внимание. Большие и маленькие купола отливали бирюзой, а минарет, устремлённый в небо, искрился золотом. Вокруг мечети теснились одно- и двухэтажные строения. Завершали общую картину деревья — фисташковые, абрикосовые, инжировые, чинары, ивы, ну и, конечно, — виноградники. На склонах горы раскинулась рабочая слободка — в основном, полуземлянки, полупещеры («гара дам», «газма», «дахма»). Ущелье чернело пятнами деревянных вышек, буровых, погруженных в нефть и непролазную грязь. Между промыслами тянул закопченные вагоны паровоз, окутанный дымом. К пристани причаливали корабли, танкеры, баркасы и лодки рыбаков. Прибывшие на судах паломники поднимались к мечети по лестнице из сорока ступеней.

Паломники стелили вокруг мечети паласы, циновки, рогожи. Женщины здесь же варили поминальную халву, пекли хлеб, лаваш на садже. Богачи раздавали паломникам и нищим жертвенный плов — его готовили во дворе мечети из жертвенного мяса. Блеяли бараны и овцы, голосили петухи, ревели телята, верблюды, которых правоверные привезли в качестве жертвоприношения. От шума, разноголосья глохли уши. Муэдзины появлялись на минарете, призывая мусульман к молитве, дервиши пели касыды.

Во дворе мечети, по балконам, как муравьи, сновали паломники. Здесь можно было встретить человека в самом живописном одеянии, в самом немыслимом наряде. Среди толпы выделялись шейхи с чалмами на головах, в балахонах и мантиях. Их окружай неграмотный люд, в почтительном благоговении внимая зиярет-намэ[1] .

Внутри мечети было темно, сыро. Из окон струился слабый, словно затуманенный, свет. Высоким почопок голубого цвета напоминал бирюзовый купол. В центре, у алтаря, возвышался минбар — кафедра для проповедей. Пол устилали ковры и паласы. Здесь всегда кто-либо молился или свершал намаз. Могилу посредине мечети всегда окружала толпа паломников. Бесплодные женщины, мужчины, девушки, мечтающие выйти замуж, слепые, хромые, немые старались прикоснуться к святым камням, привязывали себя к железной ограде и возносили молитвы всевышнему, прося избавления от болезней.

Ну, а уж в дни мусульманских праздников, великого поста, курбан-байрамы в мечети нельзя было пошевельнуться от наплыва верующих. Лишь зимой или в дождливые дни число паломников несколько уменьшалось. В месяц магеррам окрестности мечети напоминали сцены страшного суда. Паломники распевали траурные песнопения, сопровождая их ударами пс груди, истязая себя цепями и рассекая головы в кровь.

26. ШКОЛЫ

В 1850-м году правительстве открыло для детей мусульман первую шко лу с начальным обучением. В эту школу бы ли определены три учителя и пятьдесят учеников. Учителю русского языка платили из государственной казны, два педагога-мусульманина получали жалованье за счёт платы родителей учеников. В ту пору городское население, даже его зажиточные слои относились к школе с пренебрежением. Каждый старался обучить своё чадо какой нибудь профессии. Богатые купцы, торговцы тоже весьма неохотно определяли свои великовозрастных сынков в учебные заведения. «Пустое это дело», — говорили они.

В 1872-м году открыли шестилетиюю городскую школу. Плата за обучение определялась в зависимости от материального полежения родителей. Окончившим четыре класс с отличием предоставлялось право поступления в гимназию или реальное училище.

В 1887-м году, в результате многолетних усилий старейших деятелей отечественного просвещения — Солтана Меджида Гани-заде и Габиббека Махмудбекова — были открыты первые русско-татарские школы. Вообще, эти две личности сыграли выдающую роль в развитии азербайджанского просвещния и национальной культуры.

Развивалась нефтяная промышленность, бурно рос город и одновременно росло внимание к образованию. В 1890-м году Баку было уже более сорока школ, а число учеников достигло десяти тысяч.

Для девочек-христианок основали Мариинскую гимназию и школу «Святой Нины». В 1891-м году появляются две русско-татарские школы, а через год—ещё одна. В 1892-м году городская управа издала приказ, в соответствии с которым питейные заведения, лавки, где продают вина должны располагаться в отдалении от мечетей, церквей и школ.

В ведении городских благотворительных обществ также было несколько школ. Например, русское благотворительное общество открыло женскую школу «Святой Нины» (она находилась напротив управы). В сооружении здания школы, приобретении необходимого оборудования большую помощь оказал Тагиев. Позже, в 1901 году, по инициативе Гаджи Зейналабдина, подобная школа была открыта в Баку и для девушек-мусульманок.

Старейший азербайджанский писатель Абулькасым Гусейнзаде рассказывал, что число мест в государственных школах было ограничено. Поэтому благотворительное общество решило открыть для мальчиков специальную школу с символичным названием — «Саадет» («Счастье»). Однако денег не хватало. Тогда Г.З.Тагиев внёс солидный вклад — 5.000 рублей. Дирекция школы арендовала здание, примыкающее к лечебнице Векилова (сейчас городская поликлиника №2). Начальником учебного заведения был иранец Мирза Алекпер-хан, образованный молодой человек, окончивший Сорбонну в Париже, в совершенстве владевший французским, арабским и турецким языками. Он женился в Баку, сосватав дочь гласного думы — Кербелая Исрафил Гаджиева.

В рождении «Саадет» важную роль сыграли: прогрессивно настроенный купец Мешади Юсиф Наджафов, Гаджи Ризван Бабазаде, ахунд Абдуррагим Гаджизаде. Так, например, ахунд Абдуррагим Гаджизаде специально для этой школы написал учебник по шариату, который был отпечатан в типографии Гашум-бека Везирова «Сада» на его собственные деньги. Если принять во внимание, что в книгах по шариату в то время давали обстоятельные сведения об азербайджанском языке и литературе, можно представить значение подобного учебника для первых мусульманских школ. Поборником азербайджанского просвещения был М.Ю.Наджафов, который тратил на дело образования немалые средства и длительное время принимал активное участие в административно-хозяйственных делах школы «Саадет».

Через два-три года «Саадет» переехала в новое здание. Здесь было до двадцати классных комнат. За аренду платили восемьсот рублей в месяц. Педагогический состав подобрался из коллектива единомышленников, людей передовых и всесторонне образованных: достаточно назвать имена Алибека Гусейнзаде, Фархада Агазаде, братьев Терегуловых — Али и Ганифы, братьев Гаджибековых — Узеира и Джейхуна, отца Михаила Мушфика Мирзы Гадира Исмаил-заде, Бахрамбека Ахундова, который являлся доктором школы, и др.

Уроки пения вёл Узеир Гаджибеков. Звуки мелодий — весёлых и печальных — разносились далеко по кварталу. Прохожие невольно задерживали шаг и слушали пение учеников. В некоторых песнях говорилось о тяжком положении народа, придавленного многовековым игом невежества.

Какая горькая участь постигла мой народ!

У всех сердца печалью полны, но где исход?

Такого одичанья терпеть нельзя, нельзя...

Такого обнищанья терпеть нельзя, нельзя...

Это стихотворение, написанное Али-беком Гусейнзаде, было в то время у всех на устах, его даже включили в учебники. А Узеир написал на стихотворение музыку и разучивал песню с учениками старших классов.

Хоть самая истинная правда на кончике языка,

Сказать не позволяют, и рот не заткнут пока...

Застыло всё на месте, но странно видеть мне:

Нельзя ни пробудиться, ни пребывать во сне,

Пером не добудился собратьев, хотя — пора,

Не позволяют писать мне, и не лишают пера...

Хоть не чужие друг другу, единства не обретём,

Враг ломится уж в двери, мы дома не знаем о том...

В 1905-м году, в связи с армяно-мусульманскими столкновениями, Алибек Гусейнзаде написал стихотворение «Обращение ангела к людям», которое стало весьма популярным в среде прогрессивной интеллигенции. Оно призывало людей обеих наций к миру, к добрососедству:

Ангел взывает небесный? О, человек, человек!

Мир затопили потоки кровавых рек, человек!

Как же от стонов не дрогнет братьев разящий меч?

Кто же он, алчущий крови, губящий всех, человек?

Кто и кого убивает, кто же убит, кто скорбит?

Дай мне ответ, не твой ли смертым грех, человек?

Учащиеся «Саадет» с первого класса носили китель с золотыми пуговицами и голубыми полосками на обшлагах, со специальным знаком и названием школы на шапке.

После «Саадет» в Кембере-кенде построили здание для школы «Саадет» («Радость»). Звонкоголосые ребятишки с увлечением пели здесь песню о школе, сочинённую на слова великого Сабира;

Школа, школа, дом отрадный,

Ты достойна зваться раем,

Дом приглядный, дом опрятный,

Краше уголка не знаем. Выходцы из Ирана открыли в Сабунчах школу под названием «Темеддун» («Развитие»), а в городе — учебное заведение под громким именем «Иттихад» («Объединение»).

Школьники в «Иттихаде» носили суконный китель с зелёным стоячим воротником и зелеными полосами на рукаве, а также суконные брюки. На шапках красовался металлический герб с изображением солнца и льва, а также словами «медресе иттихад».

Гимназисты до четвёртого класса носили брюки и гимнастерки из серого сукна с серебряными пуговицами. Фуражки гимназистов пятого и старших классов были с белыми полосами и сербряным гербом посередине. Выпускникам разрешалось появляться в «альма-матер» в чёрном костюме, белой рубашке и при галстуке. Особое внимание в гимназии уделяли гуманитарным наукам — истории, литературе, языкам, в том числе латыни и греческому. Гимназисты-старшеклассники готовились к поступлению в университет.

В реальных училищах предпочтение отдавали точным наукам: математике, физике, механике; не случайно поэтому выпускники этих училищ пополняли ряды студентов высших технических школ и технологических институтов. Одевались «реалисты» в черные суконные гимнастёрки и кителя и чёрные брюки. Учащиеся старших классов носили чёрные шапки с жёлтыми полосами и гербом впереди...

Были в Баку и коммерческие школы, где готовили специалистов в области торговли, финансов, экономики. Здесь тоже была своя форма-костюм из чёрной диагонали и золотые пуговицы.

В 1881-м году в Баку открыли мореходную школу.

Учащиеся русско-татарских школ одевались попроще: обязательным элементом одежды у них был широкий пояс с металлической пряжкой, на которой выбивали эмблему и название учебного заведения. В одном дирекция школ была щепетильна до крайности: учеников, которые не начищали обувь до блеска, не пускали в здание школы.

Бухгалтер «Саадет» рассказывал одну историю. «Однажды, в канун праздника Новруз-байрам, мы с заведующим хозяйственной частью отправились в дом к хозяину здания школы, чтобы уплатить деньги за аренду. Старик-армянин принял нас уважительно. Велел принести чай, сладости. Начальник хозяйственной части протянул ему 800 рублей. Старик взял деньги, положил рядом с собой на диван. Поговорили мы немного о том-о сём, а затем мой спутник объявил старику, что ученики «Саадет» готовят к празднику большой концерт и просят его пожаловать на представление в качестве почётного гостя. Старик поблагодарил за приглашение и хлопнул три раза в ладоши. Из соседней комнаты вышла хорошенькая девушка и вопросительно взглянула на старика. Старик что-то негромко приказал ей, и вскоре девушка принесла пятисотрублёвую ассигнацию. Старик вручил деньги начальнику хозяйственной части и сказал: «Купите на эти деньги от меня подарки ученикам школы — одежду, учебники. Мне уже девяносто, стар я на концерты ходить. А ребятам накажите, чтобы учились как следует. И поздравьте их от меня».

Говорили, что девушка — внучка старика — была больна туберкулёзом, и дед, не жалея денег, разбил перед домом красивый сад. Насадил вечнозеленых деревьев, цветочных кустов. Словом, превратил свой двор в восхитительный уголок природы, что было весьма нелегко в условиях дореволюционного Баку. Птицы, в развешанных на деревьях клетках, пели на сотни голосов. По саду важно расхаживали павлины. Юная красавица играла на фортепьяно или гуляла по саду. А то сидела неподалёку от бассейна и читала книгу, слушая игру Алибека Гусейнзаде на скрипке или уроки пения, которые проводил с учениками Узеир Гаджибеков.

Число учащихся «Саадет» всё увеличивалось, и вскоре им стало тесно в стенах старого здания. Мирзу Алекпер-хана отозвали в Иран, назначив послом Швейцарии. Начальником школы стал Алибекзаде. На одном из собраний благотворительного общества он доложил, что школа нуждается в более просторном здании. Решили ассигновать деньги на строительство помещения. В это время встаёт каменщик-строитель и говорит: «У меня в городе два дома. Один из них я временно — пока не завершится строительство здания — предоставляю в безвозмездное распоряжение дирекции. Мы с женой поселимся в одной комнате и будем присматривать за ребятишками. Лишь бы им было хорошо». На этом меджлисе было много людей побогаче, но ни один из них не проявил такой щедрости, как этот простой, неграмотный каменщик.

На месте нынешней глазной больницы было мусульманское кладбище. Решили построить на этом месте здание для «Саадет». Ахмедбеков подготовил проект. В одну из пятниц народ пришёл на кладбище. Ахунд прочитал молитву. Родные и близкие покойных перенесли останки на кладбище в нагорной части города, пустые могилы сровняли с землёй и заложили фундамент. Были готовы уже два этажа, когда началась первая мировая война. Торопливо возвели крышу и приспособили помещение под лазарет.

А за год до первой мировой войны Али-бек Гусейнзаде переехал в Турцию. Проводить его собралась вся азербайджанская интеллигенция. В честь его отъезда был дан обед а школе на Ганлы-тепе. Стол накрыли по-мусульмански, без вина. Подали лишь шербет. Приступая к еде, Алибек грустно улыбнулся и сказал: «Я покидаю Кавказ. Это, наверное, последний плов, который мне доведётся поесть в Баку... Поэтому, с вашего разрешения, кушать я буду по народному обычаю». Он засучил рукава и стал есть плов руками. Остальные интеллигенты последовали примеру Алибека. Звучали напутственные слова, прощальные речи. На следующий день Алибек Гусейнзаде навсегда расстался с Баку.

Образование в школах было в основном платным. Половина ежегодной платы вносилась в учебную часть в начале года, иначе учеников не допускали на занятия. Лишь незначительная часть бедных и сирот обучалоась за государственный счёт.

Дети приходили на занятия в сопровождении взрослых. Обеспеченные горожане подвозили свои чада на фаэтоне. Выпускать их одних на улицу не решались — слишком велик был риск. В те времена гочу нередко похищали детей состоятельных родителей и требовали выкуп. Некоторые держали дома вооружённую охрану.

Ворота городских зданий бывали закрыты на замки и засовы, ночью двери укрепляли ломами, спускали с цепи собак. Дворники выглядывали на улицу из окон привратницкой, незнакомого человека во двор не пускали. Много было в ту пору бродячего, разбойного люда...

Во всех кварталах города были мол-лахана — школы старого типа, где детей учили череке[2] , арабскому алфавиту, письму, умению читать Коран.

Методы воспитания в моллахане славились своей суровостью: провинившихся секли длинными хворостинами, привязывали к фалакке[3] , ставили коленями на горах. Моллапахана помещалась, как правило, в подвальных помещениях или, в лучшем случае, на первом этаже. В комнатах стояли мангалы с углём, лежали циновки да разное тряпьё, на котором сидели ученики. Земляной пол, сочащиеся сыростью стены, гнилые балки потолка, маленькие, вечно мутные, оконца, почти не пропускающие дневной свет. Сколько маленьких ребятишек подхватило здесь ревматизм, сколько молодых людей скончалось от туберкулёза, пройдя в детстве жестокую школу-моллахана...

Были в городе моллахана для девочек. Эти проходили «науку» под руководством моллы-женщины. Правда, большей частью учение ограничивалось тем, что они прислуживали в доме своего педагога, нянчили её детей, убирали во дворе, таскали воду из колодца. Ну и, конечно, каждая испробовала хворостины молла-баджи, которая не забывала «приласкать» своих подопечных. Жаловаться родителям было бесполезно: многие из них сами поощряли физические наказания. Не случайно, в ту пору бытовала поговорка; родитель приводит ребёнка к молле и говорит ему:

«Мясо твоё, кости мои».

27. БАКИНСКАЯ МУСУЛЬМАНСКАЯ ЖЕНСКАЯ ШКОЛА

 Александровская женская школа, о которой я немного рассказывал выше, была школой нового типа, в корне отличавшейся от старой моллахана. Я разговаривал с выпускницами этой школы, и все они вспоминали «Александровну» с тёплым чувством, добрыми словами, иные со слезами на глазах. Одна из них. Набат-ханум Нариманова, подробно рассказала мне о годах, проведённых в пансионе школы, о правилах внутреннего распорядка, о системе обучения и воспитания, которая была там принята. Она говорила об этой школе, как о самом сладостном воспоминании юных лет, не померкшем за десятилетия прожитой жизни. Вот её приблизительный рассказ: «Наша Бакинская женская школа была первой и единственной школой подобного рода для девочек-мусульманок во всей Российской империи. Да что там в России, на Ближнем и Среднем Востоке, во всём мусульманском мире не было второй такой школы. Подлинно европейского типа. Окончившие эту школу девушки составили основные кадры первых женщин-педагогов Азербайджана. Конечно, многие продолжили после окончания «Александровки» своё образование — стали врачами, экономистами, библиотекарями, научными работниками. Я знаю художниц, доцентов, даже профессоров, которые некогда были выпускницами Александровской женской школы.

В первые годы мы одевались, как девушки-дагестанки, потом этот наряд сменила форменная одежда русских, гимназисток. Были у нас зимняя и летняя форма, а также платья для торжественных церемоний и праздников... Особое внимание уделялось опрятности одежды и чистоте обуви. В школе действовала специальная портняжная. Две женщины-портнихи обшивали учениц школы.

Школа справедливо слыла образцовой, причём, во всех отношениях: в смысле одежды, поведения, этикета, системы обучения и воспитания... С этой школой связаны наши самые дорогие, незабвенные воспоминания.

С особой теплотой вспоминаю я учителей: их заботливость, внимание, доброжелательную требовательность и терпение. Они могли по нескольку раз объяснять нам одно и то же, часами заниматься с отстающей ученицей и никогда не выходили из себя, не раздражались, не повышали голоса. Правда, и девочки старались — налегали на учёбу, чтобы не расстраивать любимых педагогов.

Много учениц приехало из Шуши и Тифлиса. Некоторые дочери состоятельных бакинцев по вечерам уезжали на фаэтонах домой. Весь день проводили с нами в школе, обедали здесь, а к ужину отправлялись к родным.

Здание школы издалека привлекало внимание. А как хорошо и уютно было внутри! Большие светлые комнаты с высокими потолками и окнами сохраняли прохладу даже в самый знойный день. По всему было видно, что архитектор работал над проектом с вдохновением. Он предусмотрел буквально каждую мелочь.

Классные комнаты, лаборатории, библиотека, читальный зал, приёмная находились на первом этаже. Наверху размещались столовая, кухня, спальные комнаты, учительская (все педагоги здесь были женщины), большой и малый залы для проведения вечеров, концертов, кабинет директрисы, комната врача, помещение для свершения намаза (мы называли эту комнату мечетью). Баня, небольшая больничка, прачечная, прочие хозяйственные службы находились во дворе. У нас был красивый сад.

Особое внимание в школе уделяли здоровью и чистоте. Школьный врач часто вела с девочками беседы о личной гигиене, проверяла наши спальни. Фельдшерица следила за чистотой ногтей, ушей, волос пансионерок. Раз в неделю мы мылись в бане. Два раза в неделю проверяли зубы. К девочкам, которые учились в младших классах, приставили двух женщин. Они расчёсывали им волосы, помогали мыться в бане. Кормили нас превосходно — 4 раза в день, и еда была самая разнообразная. Супы, плов, долма, ковурма, словом, всевозможные восточные блюда. Кроме того, компоты, сладости, фрукты на десерт. Осенью и зимой многим давали рыбий жир.

Жили мы довольно обособленно. У входа стоял привратник, который никого не впускал, будь то даже родители пансионерок. Для свиданий с близкими отвели особую комнату.

По праздникам нас водили в кино или театр Тагиева. Ходили мы по улицам без чадры. Правда, кое-кто из девочек, опасаясь гнева родственников, оставался в школе. Девочки старших классов ходили на концерты, вечеринки в русскую женскую гимназию, те, в свою очередь, давали ответные визиты. Когда в театре показывали постановки классических произведений—«Евгения Онегина», «Отелло», «Демона», «Разбойников» — старшеклассниц возили на фаэтонах в театр, а затем задавали им сочинения по этим произведениям.

В 1915 — 1916-м годах учениц старших классов водили на концерты и вечера даже в мужскую гимназию и реальное училище.

В школе действовали драматический, литературный, танцевальный кружки, женский хор. Помнится, по пятницам драматический кружок давал представление для родителей или устраивал концерты. Однажды мы поставили «Аршин мал алан» и пригласили на вечер самого автора. Роль Аскера исполняла Ругия Абдуллаева, роль Гюльчохры — Рейхан Ахундова (она впоследствии стала живописцем), роль тётушки Аскера — Досту Джафарова. Узеир-бек остался весьма доволен нашим кружком. И спектакль ему понравился.

На концерте декламировали стихи Сабира, читали отрывки из произведений Пушкина, Лермонтова, стихи Абдуллы Шаига, Аббаса Сиххата и других...

Не следует думать, что мы росли белоручками. В старших классах нас учили домоводству, рукоделию, шитью. Группа девушек, окончив школу, подарила Тагиеву большое панно, которое выткала своими руками. Гаджи Зейналабдин, как правило, приглашал выпускниц к себе во дворец, устраивал в их честь обед, а затем дарил каждой коробки шоколада, шёлковую шаль, сувенирные изделия Толстого, Пушкина, Лермонтова, Карамзина, произведения великих азербайджанских писателей, азербайджанский вариант Корана.

Частой гостьей «Александровки» была супруга Тагиева — Сона-ханум. Она привозила девочкам подарки, письменные принадлежности, угощала фруктами и сладостями. Гаджи нередко присутствовал на наших занятиях, слушал, как мы отвечаем педагогам. И радовался успехам учениц как родной отец. Он часто говорил нам:

«Дети мои, доченьки, учитесь как следует, с усердием. Счастье—в учении. Помните, знание— самое большое богатство».

Однажды нас посетил редактор журнала «Молла Насреддин», гремевшего тогда по всему Востоку, — Джалил Мамедкулизаде. Долго он беседовал с нами. Мы прочли ему несколько стихотворений Са-бира, а также стихотворение Абдуллы Шаига, написанное на смерть великого сатирика. Он остался очень доволен.

Из нашей семьи и из семьи Наримановых я, Лея, Гумру, Марьям, Ильтифат, Симузар учились бесплатно. Жили в пансионе. Чистота в классных и спальных комнатах была необыкновенная, как в аптеке. Белоснежные одеяла и подушки, пуховые матрасы. Постельное бельё меняли раз в неделю. Такая же чистота царствовала в столовой. Здесь по очереди дежурили ученицы старших классов. Кормили нас сытно и вкусно. В связи с этим мне вспоминается одна история, свидетельствующая о заботливом отношении Гаджи Зейналабдина к пансионеркам. Вызвал как-то к себе Тагиев лавочника, который поставлял на кухню Александровской школы мясо, и крепко отругал его за то, что тот послал на днях в школу тушу овцы. «Ты разве не знаешь, что мясо самки непригодно для девичьих желудков! Они же заболеть могут. Попробуй только схитрить ещё раз, будешь иметь дело со мной!»

На втором этаже находился театральный зал с большой сценой. Здесь часто давались представления и концерты для матерей, сестёр, тёток пансионерок, которые приходили в школу в чадре, изумлялись свободе и непринуждённости поведения девушек и втайне завидовали им. В праздники Новруз и Курбан-байрама пансионерки и ученицы школы устраивали выставки, демонстрируя своё рукоделие. На выставки приглашали родных и знакомых, устраивали небольшой обед. Всё это способствовало небывалому росту популярности женской мусульманской школы на всём Кавказе и за его пределами.

Одной из начальниц-директрис школы была Сапима-ханум Якубова. Она окончила в Петербурге два отделения университета; физико-математическое и педагогическое, была одаренным педагогом, но и требовательным до чрезвычайности. Она впоследствии возглавила двухгодичные курсы учителей при школе.

О школьной библиотеке следует сказать особо. И здесь Гаджи не пожалел средств. В библиотеке была собрана русская, зарубежная и восточная классика. Мы читали произведения Низами, Хафиза, Пушкина, Байрона, Тургенева, Толстого, Шекспира, Вольтера, Шиллера, Сеид Азима, Намика Камала и др. Получали множество периодических газет и журналов. В том числе, конечно, и журнал «Молла Насреддин».

Не поскупились попечители и на приобретение школьных принадлежностей: оборудовали кабинеты и классные комнаты атласами, картами, глобусами, чучелами зверей — птиц, животных, гербариями. Всё это использовалось в процессе занятий, на экзаменах. Видели бы вы, как ликовал Гаджи, какой счастливой улыбкой озарялось лицо этого неграмотного миллионера, когда кто-нибудь из нас отвечал на «отлично». На экзаменах присутствовал инспектор просвещения. Рассказывали, что, бывая в Петербурге, Москве, Париже, Гаджи Зейналабдин непременно посещал детские дома, учебные заведения, а по возвращении делился своими впечатлениями с азербайджанскими педагогами, дабы те переняли из этого рассказа всё поучительное. Во время этих поездок он заказывал книги, письменные и школьные принадлежности.

В Тифлисе первая мусульманская женская школа была открыта лишь в 1906-м году. Гвджи пригласили на церемонию открытия, но он не смог поехать из-за болезни. Послал поздравительную телеграмму и 25 тысяч рублей.

В начале XX века в Баку приехал известный журналист, ближайший соратник Джалила Мамедкулизаде Омар Фаик Неманзаде. Он был очарован воспитанницами Александровской школы и назвал это учебное заведение непостижимым чудом. Действительно, если принять во внимание царившую в то время темноту и невежество, наша школа могла показаться чудом...»

Омар Фаик Неманзаде написал по этому поводу специальную статью, которую послал в стамбульский журнал «Сервети-фюнун» («Кладезь знаний»). Эта статья вызвала в мире ислама большой шум.

Вот как он сам вспоминает об этом:

«В БАКУ. Первое мое посещение Баку относится к весне 1900-го года. Здесь, на родине «черного золота», я не видел ни одной организации, серьёзно занимающейся вопросами издательства и просвещения. Увидел я лишь владельцев вышек и пароходов, тюрков-миллионеров, влиятельных ахундов, тюркских молодых людей в полуевропейских костюмах. Были здесь всего одна-две начальные школы, в которых обучались тюрки. А учеников-тюрков в русских школах можно пересчитать по пальцам.

Кроме типографии и газеты «Каспий» на русском языке, у тюрков здесь нет ничего, напоминающего о печати. Ни одной новой книги, произведения на тюркском языке. Если б я не увидел женской школы, открытой Тагиевым, я бы перечеркнул тюркское просвещение в Баку чёрной линией. Однако женская школа вселила в меня оптимизм. Открытая в такое время, в такой обстановке, школа столь обрадовала меня, что я, не в силах скрывать своих чувств, написал пространную статью и под псевдонимом «Защитник обездоленных» послал её в сборник «Сервети-фюнун», выходящий в Стамбуле.

Видно, статья эта обрадовала и деятелей стамбульской печати, потому что, помимо «Сервети-фюнунва и женского журнала, она была в точности перепечатана и всеми ежедневными газетами. Более того, эту статью и отклики на неб издали в виде книги, выразив таким образом свои братские чувства и удовлетворение.

Жаль, что, кроме этого очага просвещения, которое можно назвать чудом, в Баку не сделано ничего, заслуживающего внимания, в области народного образования и культуры.

Превращение Баку в большую производственную и торговую базу вселяло надежды на будущее. Капиталисты, движимые жаждой лёгкого обогащения, со всех сторон стекались сюда, одновременно привлекая в Баку тюркских интеллигентов, которые также искали более прибыльную работу. Среди них были люди, желавшие трудиться на ниве отечественного просвещения — открывать тюркские издательства, тюркские школы. Однако правительство остерегалось, что тюрки, просветившись, поймут требование новой жизни, постигнут запросы времени. Поэтому оно любыми путями стремилось убаюкать тюркское просвещение и пело ему лживые колыбельные. В этом смысле самым верным помощником и самым влиятельным слугой правительства, более даже чем русские чиновники, было мусульманское духовенство.

Я это наблюдал не только в Баку, но м в Ахалцихе, Гяндже, Шеки. Помнится, когда я учился в Шеки, шиитские и суннитские интеллигенты решили объединить школы, ученики которых принадлежали к этим двум направлениям ислама, сплотить их на культурном фронте. Однако правительство не могло спокойно наблюдать за этим движением нравственного и культурного возрождения народа. Оно перечеркнуло наш прогресс нашими же собственными руками.

Известный деятель духовного управления (речь идёт об Абдуррагиме-эфенди), в соответствии с тайным приказом из канцелярии наместника, под предлогом различия шиитов и суннитов, в корне пресек прогрессивное начинание. А ведь в Баку живут ещё более влиятельные члены духовного управления, чем в Шеки.

Как бы там ни было, Баку — сильная экономическая база, дающая свет многим странам, — был погружён во мрак и с точки зрения просвещения и культуры отставал от таких городов, как Тифлис, Гянджа, Шеки. Самые богатые миллионеры-тюрки, самые авторитетные ахунды, самые большие фанатики, самые опасные враги просвещения, первейшие предатели нации также живут именно здесь.

Я приехал в этот большой и богатый город с великими надеждами. Я надеялся увидеть здесь просветительское движение, которого не увидел в других городах. Однако после десятидневных поисков я, обескураженный вернулся назад. Потому что убедился: Тифлис пока является единственным центром просвещения для всех наций Кавказа...»

Школу Тагиева в 1913-м году превратили в учительскую семинарию для девушек-мусульманок. Гаджи Зейналабдин, помимо 150.000 рублей, положил на счёт школы ещё сто тысяч. Он собирался отдать семинарии и свой пассаж на Ольгинской. Но тут началась первая мировая война и помешала осуществлению его планов.

На выпускниц Александровской школы смотрели как на нечто необыкновенное. Образованные, раскрепощённые девушки действительно казались необыкновенными на фоне всеобщего засилья фанатизма и религиозных предрассудков. Они явились достойными поборницами отечественного просвещения, внесли весомый вклад в дело культурного возрождения и расцвета нации.

28. ПЕРВЫЙ СЪЕЗД УЧИТЕЛЕЙ-МУСУЛЬМАН КАВКАЗА

 ( В некоторых источниках его называют съезд мусульманских учителей Азербайджана).

В мае 1906-го года на собрании просветительного общества «Ниджат» было решено созвать (в августе месяце) учительский съезд, в связи с чем создаётся комиссия в следующем составе: Гасан-бек Зардаби (Меликов), А.Агаев, Н.Нариманов, А.Джафарзаде, А.Эфендиев, Г.Махмудбеков, Г.М.Гаджибабабеков, М.Эфендиев. Начинается серьёзная подготовительная работа. Г.Зардаби посылает письма и корреспонденции в газету «Каспий», Н.Наримаиов — в «Хаят», А.Агаев — в «Иршад», определяя и уточняя цели и задачи съезда.

Председатель учредительной комиссии Нариман Нариманов работает в преддверии съезда без устали, пишет многочисленные статьей о проблемах школьного образования, а в день открытия публикует статью под названием «Сегодня».

15 августа 1906-го года, в 10 часов утра, в зале второй городской школы открылся съезд азербайджанских учителей. Коротким вступительным словом его открыл председатель учредительной комиссии Н.Нариманов. Г.Зардаби избирается председателем, Н. Нариманов — его заместителем, Фархад Агаев — секретарем съезда.

Съезд обсудил ряд важных проблем народного просвещения и образования: введение азербайджанского языка как обязательного предмета в начальных и средних русско-татарских школах, составление новых учебных программ, обсуждение единого метода, улучшение условий жизни и труда сельского учителя, перевод азербайджанского отделения Горийской семинарии в один из городов Азербайджана и развитие женского образования.

Старейший учитель Самед-бек Аджалов так рассказывал о причинах разногласия, обнаружившегося во время проведения съезда: «В Баку был инспектор просвещения по фамилии Ливицкий. Матёрый реакционер и ярый проводник русификаторской политики в школах. Он предписывал учителям: «Не вздумайте говорить на уроках по-татарски (по-азербайджански—М.С). Услышу хоть одно слово, выгоню. «Среди педагогов началось смятение: «Как же мы объясним маленьким детям смысл слов, которые произносим по-русски! Остаётся только лаять, произнеся слово «собака» или мяукать при слове «кошка»...»

Делегаты съезда решили пожаловаться наместнику Кавказа на инспектора Ливицкого и потребовать узаконения родного языка в качестве равноправного предмета обучения.

Составить текст телеграммы поручили председателю съезда. Г.Зардаби выполнил поручение делегатов, а на следующий день зачитывал текст на очередном заседании. Телеграмма заканчивалась следующими словами: «Съезд просит о справедливом разрешении вопроса». Нариман Нариманов запротестовал: «Съезд требует! Требует, а не просит».

Зардаби коротко ответил, что слово «требует» может не понравиться чиновникам, заправляющим в канцелярии наместника. Они положат телеграмму под сукно и вовсе не покажут наместнику. Скажут: кто вы такие, чтобы ещё требовать! И действительно, мы здесь с одним Ливицким справиться не можем, куда уж нам с наместником и с его свитой тягаться...

Завязался спор. Каждый настаивал на своей формулировке. В конце концов все делегаты съезда разделились на две группы. Решили проголосовать. Победило предложение Нариманова. Окрылённый победой, один из сторонников Нариманова, молодой учитель, воскликнул: «Прав не тот, кто старше, а тот, кто умнее».

Г.Зардаби покинул зал заседаний. Это случилось 21 августа.

О происшедшем на съезде узнал Гаджи Зейналабдин Тагиев. 22 августа он появился среди учителей. Между ним и Н.Наримановым произошло довольно резкое объяснение. Тагиев обратился к педагогам:«Ваше вчерашнее решение свидетельствует о том, что съездом руководят недальновидные люди, подобные Нариману Нариманову. Да знаете ли вы, кто такой Нариманов! У него в кармане нет ни гроша, и учится он на мои деньги. А сейчас он явился сюда и ведёт революционную пропаганду, пытается и вас сбить с пути истинного... Прошу вас, измените своё решение, потому что оно не принесет нашей нации ничего, кроме вреда».

В зале стояла тишина. Эта история, долго ещё служила пищей для разговоров не только среди педагогов — её живо обсуждали в широких кругах творческой интеллигенции.

Одной из плодотворных акций первого съезда учителей-мусульман явилось также обращение к педагогам-армянам: «Давно живя надеждой на восстановление мира и добрососедства между двумя нашими народами, мы единогласно поддерживаем ваш призыв оказать совместное воздействие на тёмные, отсталые массы и с радостью протягиваем вам свою руку. Вместе с вами, мы видим свою обязанность в том, чтобы разъяснять народу пользу прочного мира между мусульманами и армянами».

Через двадцать пять—тридцать лет после этой истории, главный бухгалтер Тагиева Мир Магомет рассказывал: «Каждый год, в начале осени, я представлял на утверждение Гаджи список студентов и учащихся средних школ, которые получали стипендию. Через два месяца после того памятного съезда я осмелился спросить у Гаджи: включать Нариманова в список или нет! Он ответил, — конечно, включай. Однако Нариманов не принял стипендии. Вернул её обратно. В то же время в школе Тагиева обучались бесплатно пять или шесть девочек, племянниц Нариманова. Я и сейчас помню их имена: Набат, Гумну, Ильтифат... Да,— Мир Магомет помолчал, — должен сказать, что товарищ Нариманов всегда с большим уважением относился к Гаджи Зейналабдину. После установления Советской власти никто не обидел Гаджи ни единым худым словом. Он предоставил Гаджи возможность выбрать, где бы тот хотел провести остаток своей жизни. И Гаджи выбрал свой любимый дом в Мардакянах... Шутка ли: четырнадцать комнат внизу, столько же наверху, со всей домашней утварью, с роскошным садом, виноградником, бассейном... Говорят, что Нариманов вернул Тагиеву деньги, которые тот посылал ему в бытность Нариманова студентом Одесского университета... А когда Гаджи умер в двадцать четвёртом году, газеты поместили о нём некрологи. И все это — заслуга Нариманова... Да и то сказать: известный был человек Гаджи Зейналабдин. Его знали на Кавказе, в Иране, Турции, Египте, Индии... Помню, когда он умер, все владельцы магазинов и лавок (тогда еще сохранялась частная собственность) объявили трёхдневный траур. Изо всех окрестных сёл привозили баранов, рис, мясо, другие продукты, предназначенные для поминальных обедов. Мир то праху — недюжинная была натура, редкой широты и доброты человек...»

29. ПЕЧАТЬ

 История периодической печати в Азербайджане насчитывает всего лишь сто с большим лет. Многие века печать заменяли устная «почта» и «беспроволочный телеграф». Новости передавались из уст в уста. Существовала специальная профессия гонцов, которые разносили по уездам и провинциям различные указы, постановления, сообщения властей. По улицам городов ходили глашатаи, оповещая население о том или ином событии. В больших городах в каждом квартале был свой глашатай. С развитием науки, культуры, появлением соответствующей материально-технической базы возрос интерес к печатному слову, появилась потребность в национальной периодике.

История национальной печати в Азербайджане датируется 1875-м годом, когда начала издаваться газета «Экинчи» («ПАХАРЬ»). Многим известно, что газета эта появилась на свет в результате неимоверных усилий и подвижничества Гасан-бека Зардаби. Чтобы получить разрешение на издание газет, он обивал пороги впасть предержащих ровно три года. Да и после его не оставляли в покое — то и дело вызывали в жандармское управление, подвергали допросу. Реакционеры угрожали расправой. Зардаби часто посылал номера «Экинчи» в провинцию, в отдалённые деревни бесплатно, чтобы хоть немного просветить тёмные массы соотечественников. Нередко газета приносила одни убытки. «Экинчи» издавалась на листке небольшого формата два раза в месяц. Всеми делами: написанием статей, сбором корреспонденции, правкой, печатанием, корректурой занимался сам Гасан-бек. В его газете находили своё отражение важнейшие события, происходящие в мире — зарубежные новости, известия из других городов страны; причём, тематика была самая разнообразная — материалы научного и экономического характера, особенно по сельскому хозяйству, вопросы литературы, культуры и просвещения, медицины и технического прогресса... Одновременно Гасан-бек преподавал в Бакинском реальном училище, публиковал статьи в русскоязычных газетах и журналах, затрагивая научные, общественно-политические, литературно-критические проблемы. Зардаби был непримиримым врагом невежества, отсталости нации, бекско-ханских предрассудков и произвола. В каждом номере разоблачал он деспотизм и насилие власть имущих, бесправие и темноту низов... Естественно, газета подобной направленности не смогла просуществовать слишком долго — через два года её закрыли... Гасан-бек Зардаби уволили из реального училища, запретили ему заниматься преподавательской деятельностью и выслали из Баку... Однако факел, зажженный «Экинчи», не погас. Он загорался с каждым годом всё ярче.

В связи с оживлением общественно-политической жизни, превращением Баку в крупный промышленный центр стремительно росло число газет и журналов, издававшихся в Баку. Назову некоторые из них: «Иттмфаг», «Тарагги», «Сада», «Садаи-халг», «Хаят», «Таза хаят», «Текамюль», «Икбал», «Иршад», «Йолдаш», «Каспий», «Фиюзат», «Ени Фиюзат», «Ары», «Зенбур», «Тути», «Мезели», «Шелалё» и др. В нашу литературу пришли невиданные для той поры жанры: «рассказ», «очерк», «сатирический фельетон», «повесть», «роман», потеснив позиции «марсие», «хаджа», «мадхи»[4], которые долгие века господствовали в литературной среде.

31 декабря 1914-го года в газете «ИГДАМ» ПОЯВИЛИСЬ СЛЕДУЮЩИЕ СВЕДЕНИЯ относительно издаваемой в Баку мусульманской печати:

1)             «Икбал» — каждый день 4000 экз.,

2)             «Садаи-хагг» — каждый день 5000 экз.,

3) «Таза хебер» — еженедельно по 300 экз.,

4) «Игдам»—каждый день 1500 экз.,

5) «Басират» — еженедельно по 3000 экз.,

6) «Дирилик» — еженедельно по 1000 экз.,

7) «Мезели» — еженедельно по 1000 экз.,

8) «Мектеб» — еженедельно по 1000 экз.,

9) «Тути» — еженедельно по 2000 экз.

В этот период усиливается влияние передовых литературных, общественно-политических течений России и Европы на азербайджанскую интеллигенцию. Она выдвигает из своей среды талантливых поэтов, драматургов, журналистов, критиков, которые стремятся идти в ногу с бурным, противоречивым временем, пробудить соотечественников от сна невежества. В начале столетия пышно расцвела романтическая поэзия, первым вестником которой явился Мухаммед Хади. Его стихотворения и литературные заметки в основном публиковались в двух органах периодической печати — газете «Хаят» и журнале «Фиюзат». Редактором обеих газет изданий был Алибек Гусейнзаде, безошибочно распознавший по первые произведениям Хади его огромное природное дарование. Алибек Гусейнзаде был человеком всесторонне образованным и тоже весьма одарённым. Поэт, издатель, журналист, критик, художник, учитель, он к тому же превосходно играл на скрипке. Между тем, основной его профессией являлась медицина. А.Гусейнзаде окончил медицинский факультет Путербургского университета. Ещё со студенческой скамьи увлекался он литературным творчеством, взяв себе псевдоним «Дели шаир» («Безумный поэт»). Выше я рассказывал о его педагогической деятельности и отъезде из Баку. Последний раз Алибек Гусейнзаде приезжал в Баку в 1926-м году на Тюркологический съезд.

Зачем приходит человек на этот свет — я не пойму.

Что наша жизнь: легенда? явь? и в чем ответ — я не пойму.

Зачем создал людей творец, какою целью движим он?

В чем назначенье бытия, в юдоли бед — я не пойму. М. Хади.

30. ТРАГЕДИЯ ПОЭТА—РОМАНТИКА

 Жизнь великого мастера Мухаммеда Хади походит на тревожное, волнующееся море. Он прожил всего сорок лет, большую часть жизни из них — в страданиях и лишении. Нельзя не вспомнить о Хади на страницах этой книги, ведь один из самых бурных и, быть может, самых плодотворных периодов его творчества приходится на те годы, когда он жил в Баку.

Хади был поэтом яркой романтической направленности. Об этом говорят даже названия его книг и стихов: «Фирдовсюль-хамат» («Цветник вдохновения»), «Эшг мехташам» («Величие любви»), «Таранеи-гемпервепане» («Скорбные песни»), «Дюнья — сахней гамдир») «Мир — это сцена печали»), «Чине лятиф» («Нежное создание»), «Заваллы кёнлюм» («Моё бедное сердце»), «Улдузлара догру» («К звеёздам») и т.п.

Родился Хади в Шемахе, излюбленной обители поэтов, в купеческой семье. Он рано потерял отца и потому с детских лет познал нужду, горе сиротства и обездоленности. Мухаммед рос в окружении прекрасной, царственно-величавой природы Шемахи. Часто, чтобы отвлечься от тягот повседневности, мечтательный подросток отправлялся в горы, бродил по лесам, любовался разноцветьем альпийских лугов и, созерцая великолепие усыпанных звёздами небес, погружался в поиски счастливого, свободного от горестей мира. Привязанность к природе, погружение в её огромный, таинственно-загадочный мир, несомненно, оказали влияние на развитие поэтического дарования Хади, его романтической, философской направленности.

Живя в Шемахе, он перечитал все газеты, журналы, книги на азербайджанском, арабском, персидском, русском языках, какие имелись в местной читальне. Первоначальное образование он получил в школе отца Аббаса Сиххата — Моллы Алиаббаса. Затем стал учеником Ахмеда Эфенди, выступавшего под псевдонимом Сухтэ. Впоследствии Хади часто вспоминал этого педагога с благодарностью.

Под влиянием прочитанного, юноша сделался горячим поборником свободы и конституции, навсегда возненавидев рабство и деспотизм в любых направлениях. Один из старейших учителей Алимамед Мустафаев рассказывал, что как-то раз собрались шемахинцы в лавке уста Джари и с интересом слушали беседу Хади. Он очень красноречиво говорил. Зашёл разговор о событиях в Турции, и Хади стал возмущаться деспотизмом турецкого султана Абдулгамида. Он, мол, палач, кровопийца, насильник. Случившийся при этом разговоре мясник Гаджи Неймат взял секач и бросился на Мухаммеда. Хади не растерялся: перехватил секач и забросил его на крышу. Вообще, там, где был Хади, не каждый молла осмеливался рот раскрыть. Он знал Коран наизусть и, цитируя ту или иную суру, объяснял смысл прочитанного, переводил содержание. Знал много отрывков из Шах-намэ. Перевёл на азербайджанский стихотворения Фирдоуси, Низами, Хайама, Хафиза, Саади. Был знаком с творчеством французских поэтов, мыслителей — Вольтера, Руссо, Гюго. Следил за русской демократической печатью, литературой. Широкая эрудиция поэта проявилась в многочисленны статьях на литературные, общественно-политические и научные темы, которые Хад публиковал в различных органах печати. Избавление от невежества, отсталости Хад видел в просвещении. Этому посвящены многие его стихи и статьи. Великий поэт гуманист с болью в сердце писал о трагедии народа, вынужденного покидать родные сёла, спасаясь от голода, деспотизма беков и ханов, наводнять городские улицы, ночевать в снег и ветер на городских площадях, протягивать руку за куском хлеба.

Он влюбляется в красивую девушку, та отвечает ему взаимностью. Однако и любовь не приносит поэту счастья. Девушку выдают замуж за богатого купца, а Хади навсегда остаётся верен своей юношеской любви. Он так и не женился до конца своих дней...

Страстно мечтая об образовании, Хади умоляет богатых родственников послать его в Стамбул или Тегеран учиться. Но те отвергают его просьбу. Рушится ещё одна мечта поэта, и в сумрачные тона окрашивается его поэзия.

Могу ли выше воспарить, достанет ли крылатых сил

Но ментор мой унял порыв, крыла нещадно обломил

Откликнешь камень неживой — ответит эхом, громовым

Не вняли каменной душой тому, о чём я их молил

Так от несбывшейся любви сошёл в могилу и Фархад,

Томимый сладостной мечтой, которой рок не пощадил

Бессилен я поведать вам о всех преврат ностях судьбы

И горечью полна душа, и белый свет души не мил

В 1902-м году, в снежный зимний день Шемаху потрясает землетрясение.

Один из первых азербайджанских инженеров — педагогов с высшим техническим, образованием — доцент Гаджибаба Алиев, окончивший в Харькове на тагиевскую стипендию технологический институт, рассказывал: «Когда случилось землетрясение, мне было лет одиннадцать-двенадцать. Я остался жив благодаря бабушке: при первых же толчках она схватила меня в охапку выбежала на веранду. Вокруг творилось нечто несусветное: почти все дома рухнули от сокрушительного удара, город заволокло пыльным туманом. Когда прошло первое оцепенение, окрестности огласились душераздирающими воплями, стонами, мольбам о помощи. Город был сметен с лица земли. Под обломками домов остались тысяч людей. Многие из них были погребены заживо. Мужчины вывели женщин, стариков и детей на городские окраины, разожгли костры, а сами вернулись в Шемаху, что бы вызволить оставшихся под землёй родных и близких. Из близлежащих сёл на помощь спешили крестьяне... На четвертый день после несчастья братскую руку шемахинцам протянул Баку: прибыл караван продовольствием, одеждой, палатками, одеялами. В караване было более ста верблюдов. А вскоре подошло ещё восемьдесят фургонов с предметами первой необходимости. В те дни шемахинцы с благодарностью произносили слово «Баку» и имя Гаджи Зейналабдина Тагиева: говорили, что большую часть каравана снарядили за его счёт. В Баку объявлен сбор пожертвований в помощь пострадавшим от землетрясения.

Газеты писали, что, получив известие о землетрясении, Тагиев срочно собрал в своей конторе людей и предложил организовать комитет содействия жертвам стихийного бедствия. Гаджи избрали председателем, Марданова — секретарём, а С.Тихонова — казначеем комитета. Пожертвования принимались в размере от 5 до 500 рублей. За короткий срок бакинцы собрали 122 тысячи 912 рублей.

В Шемаху и близлежащие сёла беспрерывным потоком отправлялись фургоны с продовольствием и одеждой...

Правительственные круги предприняли первые шаги лишь на девятые сутки.

Люди, оставшиеся без крова в суровую, снежную зиму, были вынуждены покидать свою родину...

Вместе с потоком беженцев Хади приезжает в Кюрдамир, где открывает небольшую школу. Публикует в азербайджанской печати первые произведения. Затем переселяется в Баку. Он живо интересуется общественно-политической, культурной жизнью страны и всего Востока, выписывает газеты и журналы из Тебриза, Тегерана, Ташкента, Бахчисарая («Терджуман»), Стамбула («Сабах»), Индии («Хаблул метин»)...

В 1903 году начинается подъём революционного движения. Подобно другим городам России, Баку потрясают стачки и манифестации. Рабочие заводов, фабрик, нефтепромыслов, с красными знаменами в руках переполняли городские улицы, обличая эксплуататоров, требуя конституционных свобод. На площадях пламенно выступали ораторы. «Свободу слова!» «Свободу действий», «Свободу женщинам», — провозглашали они.

Революционная борьба азербайджанского пролетариата оказала несомненное воздействие на творчество пылкого певца свободы, каким был Мухаммед Хади. В годы первой русской революции Хади часто выступает в печати, сотрудничает с большевистскими газетами.

Хади переезжает в Астрахань, устраивается корреспондентом в одну из местных газет, однако вскоре, неудовлетворённый, вновь возвращается в Баку.

В Турции происходит буржуазная революция. Султана Абдулгамида свергают с престола. «Младотурки» берут власть в стране в свои руки. Думая найти в Турции воплощение своих чаяний, Хади в начале 1910-го года приезжает в Стамбул. Устраивается переводчиком восточных языков в газете «Тенин» («Эхо), публикует свои произведения на страницах газет «Рюбаб» («Саз»), «Шахюбал» («Крылья»), «Махитаб» («Луна»), «Хилал» («Полумесяц»). Работать в стамбульской газете, выступать со своими произведениями в столь солидных органах печати было делом не простым. Это требовало от автора глубоких знаний, эрудиции, острого пера и хорошо подвешенного языка, — всего того, чем в избытке обладал поэт. Однако мятущаяся натура Хади и здесь не находит удовлетворения. Романтические мечты разбиваются о суровую, неприглядную действительность. К тому же, турецких реакционеров весьма встревожили «бунтарские» статьи Хади, его стихотворения в защиту женской эмансипации.

В Турции, куда он устремился с великими надеждами, поэт сполна испил чашу страданий. За критику существующих порядков, «оскорбление» высокого должностного лица, Хади арестовывают и ссылают в Салоники. Греки, заподозрив в Хади турецкого шпиона, едва не убили его. От смерти Мухаммеда спас греческий священник. Дни в Салониках протекали в жестокой нужде и одиночестве. После окончания срока ссылки Хади не возвращается в Стамбул. Разочарованный, подавленный, сломленный душевно и физически, поэт приезжает в Баку.

В результате перенесённых потрясений Мухаммед Хади заболевает и попадает в психиатрическую лечебницу. Вышел он оттуда в самом начале первой мировой войны. Записавшись добровольцем, поэт отправляется на юго-западный фронт в составе специального отряда Красного креста.

Он становится живым свидетелем ужасов империалистической войны, — гибели тысячи невинных людей, разорения сёл и городов, трагедии обездоленных, осиротевших семей. Поэт гневно заклеймил войну в своих произведениях. С фронта в Баку пересылает он стихи, объединённые в цикл «Впечатления с театра военных действий».

Не в силах обрести уверенность, определиться в сумбурной атмосфере первых революционных лет, отчётливо ощущая отчуждение и даже враждебность окружающей среды, Мухаммед Хади чувствует большее уныние и разочарование. Отпечатав с помощью наборщиков и рабочих то в типографии Самеда Манеура «Туран», то в «Каспии» Гаджи Зейналабдина Тагиева или в издательствах «братья Оруджевы», «Электрик» — свои стихотворения на длинных листах, похожих на свитки, он продавал их по гривеннику, по двугривеннику и тем кормился.

Педагог Алимамад Мустафаев рассказывал, что поп ходил по городу в поношенной чухе, чёрных штанах и старых, стоптанных башмаках. «Помню, стоим мы с Хади на Николаевской. Было это в девятнадцатом году. В то время неподалёку останавливается машина. Из неё выходит премьер-министр мусаватского правительства, уважительно здоровается, а потом и говорит: «Хади-афенди, прошу вас, садитесь в машину. Вы нам нужны». Поэт многозначительно поглядел на него и ответил, качая головой: «Поезжайте! Поэту с министром не по пути!»

Рассказывал Алимамед Мустафаев и другую историю: «В девятнадцатом году, в канун праздника Новруз-байрам, местная интеллигенция — учителя, артисты, музыканты, поты и писатели — устроила торжественный вечер в честь женщин-мусульманок. Возле «Исмаилийе» я и Алиджаббар Оруджалиев, старейший деятель отечественного просвещения, встретили Мухаммеда Хади. Алиджаббар пригласил поэта на меджлис:

«Хади-афенди, завтра состоится собрание, посвящённое нашим женщинам. В школе Бадалбека. Прошу вас пожаловать». Хади спросил: «У вас с собой есть ручка и бумага!» Алиджаббар, удивлённо посмотрев на меня, вытащил из кармана записную книжку, вырвал лист и вместе с «вечной» ручкой протянул её Хади. Тот написал что-то на бумаге и протянул листок Алиджаббару. Прочитайте тот бейт от моего имени на вечере». Бейт был следующего содержания:

Вы, вскормленные молоком женщины,

Её с презрением отгородили от мира.

Мы продолжали упрашивать его прийти на вечер. Он кротко улыбнулся и развел руками: «Как я могу появиться среди образованной публики в столь неприличном наряде! Нет уж, увольте... Прочитаете стихи, того будет достаточно...» Он поседел, выглядел уставшим, изнуренным. Словно могучий дуб, сломленный грозой. Только глаза смотрели на мир столь же гордо и непреклонно. Он был готов погибнуть, но согнуть его не могла никакая сила на свете. Поэт открыто презирает тех, кто теряет свое собственное лицо, кто унижает и забывает о собственном достоинстве ради презренных благ.

Не станет пресмыкаться гордый ради

              хлеба,

Ярма не примет благородный ради

              хлеба,

Слез не прольёт в мольбе, голодный ради

              хлеба,

От истины не отречётся ум свободный ради

              хлеба.

Алимамед Мустафаев рассказывал: «В первые дни мая двадцатого года сидели мы с Хади в кафе «Чанах гала». Поели яичницу, выпили кофе. А выйдя из кафе и направившись в сторону Николаевской, повстречались с наркомом юстиции Алигейдаром Караевым. Увидев нас, он замедлил шаг, поздоровался. Хади сказал: «Я рад, что сумел дожить до благословенного часа и увидеть торжество свободы. Агахерим оглы Алигейдар, за всю историю человечества ещё никто и никогда не запрещал вино. А вы, большевики, запретили. Если вы сумеете избавить цивилизацию от той трагедии, от «того бедствия, я первым восславлю вас». — Он немного помолчал и добавил. — «Нигде не найдёшь вина. Однако, — он сунул руку в карман и извлёк чекушку водки, — однако я нашёл. Приду к себе, выпью и позабуду обо всём на свете. Только не думай, что моя квартира похожа на один из этих величественных дворцов, которые вы экспроприировали у буржуев. Я живу в караван-сарае на Куба-мейданы, в комнатке, похожей на пещеру».

Мы попрощались с Караевым. Мухаммед Хади задумался, а затем стал негромко декламировать:

О ты, счастливец, день грядущий

увидевший,—воспомни нас,

На сей стезе тоской сожжённых

друзей воспомни в светлый час,

Приди на скромную могилу и прах слезою ороси.

И этот стих мой повторяя, печально стоны возноси:

— Восстань, почивший в тьме забвенья!

  избавлен от ненастья мир!

Пришла желанная свобода, и воссиял от счастья мир!..

...Первая общественная библиотека-читальня в Баку была учреждена в сентябре 1896-го года по инициативе Наримана Нариманова. С этой целью благотворительное общество даёт в театре Гаджи Зейналабдина Тагиева специальное представление, вырученная сумма в размере 325 рублей передаётся на приобретение книг и инвентаря для библиотеки.

31. ЖИВОПИСЬ

 Художник Амир-афенди Гаджиев рассказывал, как под воздействием общественно-культурной жизни России и Европы зародилось в Баку искусство живописи, появились первые профессиональные художники. Мы уже рассказывали о картинах Алибека Гусейнзаде «Биби-Эйбатская мечеть» и «У родника», которые можно считать одними из первых произведений национальной художественной школы. Однако Алибек Гусейнзаде был художником-любителем. А вот Азим Азимзаде, о котором пойдёт речь, явился первым профессиональным художником Азербайджана, основателем национальной школы карикатуры и шаржа.

Ещё во время учёбы в русско-татарской школе, Азим Азимзаде проявлял большую склонность к рисованию. Вскоре судьба улыбнулась ему. Работая курьером на мельнице миллионера Агвбалы Кулиева, он познакомился с художником Дуровым, которому был поручен интерьер роскошного особняка миллионера. Он строил его в центре города — на углу Персидской, Карантинной и Гимназической.

Агабала Кулиев, кстати, также происходил из бедной семьи. В детстве продавал на городских улицах и пристанях кутабы, которые пекла его мать. А когда подрос, открыл своё собственное дело: занялся куплей-продажей муки и зерна. Через несколько лет выстроил мельницу.

Дела придприимчивого купца всё время шли в гору, и вскоре он уже владел мельницами по всему Кавказу и Средней Азии. Это он основал акционерное общество нефтепровода «Баку — Батуми».

В соответствии со вкусом и запросами клиента, Дуров украшал особняк видами Стамбула, сценами из арабской жизни, древним национальным орнаментом. Азим впервые встретился с мастером, работавшим масляными красками. Дуров по достоинству оценил способности парня и согласился быть его учителем. В свою очередь, Азим помогал художнику постичь древние традиции Востока, особенно азербайджанской этнографии, богатейшего прикладного искусства.

Всю жизнь посвятил Азим Азимзаде любимому делу. Более всего он тяготел к жанру политической сатиры — карикатуры, шаржа. Активно сотрудничал с журналом «Молла Насреддин», безбоязненно бичуя художественными средствами отрицательные стороны действительности, создавая незабываемую галерею сатирических типов. Азим последовательно выступает в печати. Его рисунки и карикатуры появляются на страницах журналов «Зенбур» («Пчела»), «Барабан», «Межели» («Потешник»), «Бабаи-эмир» и других сатирических органов печати. Порой ему приходилось создавать до 10 — 15 рисунков в неделю. Некоторые карикатуры Азим подписывал псевдонимами, — ведь меткие стрелы художника часто жалили «сильных мира сего».

Азим Азимзаде преподавал в школах, работал над созданием картин в историческом жанре, писал портреты. Ему принадлежат многочисленные иллюстрации в журналах, книгах, сборниках. Так, первые рисунки к «Хоп-хоп-намэ»», избранным произведениям великого поэта Сабира, создал Азим Азимзаде.

В 1919 — 1926 годах он ведёт большую пропагандистско-просветительскую работу, создаёт плакаты, карикатуры, шаржи, оформляет концерты и спектакли.

32. ПАМЯТНИКИ АРХИТЕКТУРЫ

 С развитием промышленности, науки, культуры, увеличением численности городского населения в Баку появлялись киносалоны, залы для проведения концертов, спектаклей и, наконец, театры.

Здание первого национального театра в Азербайджане построил в 1883-м году Г.З.Тагиев. Автором проекта был архитектор Когновицкий.

Женщины не ходили в театр, партер и ложи занимали мужчины в папахах. Лишь двадцать три года спустя, в 1906-м году, в театре были созданы специальные ложи для мусульманок. Газета «Баку» 30 ноября 1906-го года поместила специальное объявление по «тому поводу: «Вскоре ложи тагиевского театра смогут посещать женщины-мусульманки. Мусульманская драматическая труппа стремится создать в театре Тагиева благоприятные условия для посещения мусульманками спектаклей на татарском (азербайджанском — М.С.) языке. С «той целью ложи по бокам и спереди драпируются занавесями».

Следует заметить, что в большинстве случаев представления и концерты в театре давались на русском языке. Вот, к примеру, какие злоключения претерпела постановка произведения Нариманова «Надир-шах», которое драматург создал ещё в 1899-м году. Пьесу семь лет запрещала цензура, и лишь в 1905-м году, под воздействием революционных событий, бакинский губернатор разрешил поставить произведение Наримана Нариманова на родном языке. Кружок любителей с увлечением принялся репетировать, но сыграть пьесу на азербайджанском языке тогда так и не удалось. Наступил траурный месяц магеррам. Все представления и зрелищные мероприятия пришлось отложить. Чтобы не упустить возможности увидеть своё детище на сцене (цензура могла передумать), Нариманов в кратчайший срок переводит пьесу на русский язык, а режиссёр-любитель ставит «Надир-шаха» на сцене театра в феврале 1906 года. Эта постановка имела большой успех.

В тагиевском театре часто давали концерты заезжие знаменитости. Однажды местные энтузиасты решили устроить «восточный концерт», для чего из Шуши были приглашены ашуги, музыканты. Концерт удался на славу. В нём приняли участие известные шушинскне ашуги-импровизаторы Наджафкули и Аббаскули, певцы из Баку — Сейид, Алескер, Касум, а все деньги, вырученные от концерта, были перечислены на нужды учащихся технических и реальных школ.

В этом здании 25 января 1908-го года была осуществлена постановка оперы Узеира Гаджибекова «Лейли и Меджнун» — события для Баку чрезвычайной значимости. Произведение Узеира Гаджибекова явилось первой оперой не только в Азербайджане, но и во всём мусульманском мире. Так что эта дата вписана золотыми буквами в историю нашей национальной культуры.

Режиссёром постановки «Лейли и Меджнун» был Гусейн Араблинский, роль Мед-жнуна исполнял прославленный мастер сцены, певец Гусейнкули Сарабский.

Кстати, в здании мусульманского театра раз в неделю выступала армянская труппа, давала представление на родном языке. Тагиев дал артистам специальное разрешение и приказал не брать с них никакой арендной платы.

...Интересна история сооружения театра оперы и балета. В 1910-м году в Баку приехала с гастролями известная певица. Её красота и бесподобный голос очаровали местную публику. А один из старших братьев, миллионеров Маиловых влюбился в певицу без памяти. Оказывая ей всяческие «знаки внимания», осыпал золотом и драгоценностями.

Братья Маиловы были известными в России рыбопромышленниками, имели на берегах Куры рыбные промысла. Владели цехами по производству икры.

Певица провела в Баку около месяца — давала концерты в здании Биржи, в «Зимнем клубе», а то и в деревянном цирке, После окончания гастролей в «Казино» устроили торжественные проводы певицы.

Во время обеда у примадонны спросили:

«Когда вы ещё обрадуете бакинцев своим приездом!»

Певица кокетливо пожала плечами: «Наверное, никогда. Я не привыкла выступать в казино, в цирке. Я просто поражаюсь, почему в вашем прекрасном, богатом городе, где живут такие щедрые рыцари, нет оперного театра, где бы певцы могли демонстрировать своё искусство».

Маилов спросил: «Ханум, куда вы намерены отправиться сейчас!»

Певица ответила, что ей предстоят гастроли в Японию и что через год она вернётся в Россию.

Тогда Маилов сказал: «Приезжайте в наш город через год. Мы построим достойное вашего искусства здание, а вы его откроете».

На том и порешили. Маилов поручает подготовку проекта архитектору Баеву и просит его выстроить здание, похожее на тифлисскую оперу, только более красивое и внушительное.

Прослышал об этой истории Гаджи Зейналабдин Тагиев и при встрече с Маиловым поинтересовался, как идут дела. Маилов ответил, что архитектор Баев уже ознакомился с чертежами оперного театра в Тифлисе и, вернувшись в Баку, засел за проект. Гаджи Зейналабдин сказал: «Не представляю, как можно построить такое здание за год! Я сам был каменщиком, подрядчиком, немало домов выстроил. В этом деле, можно сказать, собаку съел. И знаю, что это почти невозможно».

Маилов усмехнулся и говорит: «Гаджи, давай поспорим. Если здание не будет готово за год, я завершу строительство и отдам оперу тебе. Но если я уложусь в срок, то ты возместишь мне затраченные на строительство средства. А здание останется мне».

Тагиев согласился. Маилов построил здание за восемь месяцев.

В связи с окончанием строительства оперы газета «Бакинец» поместила в 1911 году восторженную статью: «Мы склоняем головы перед энергией, талантом и неистощимым трудолюбием архитектора Баева. Действительно, не каждому мастеру удалось бы за семь-восемь месяцев возвысить на голом, пустынном месте столь роскошное, величественное здание.

Этот оперный театр для Баку — бесценный подарок. Ведь для такого большого города с разнообразным населением одного тагиевского театра было, конечно, недостаточно.

Потолок здания покрыт несколькими слоями бархата, поверх которого уложен войлок. Такая изоляция создаёт в зале и на сцене отличную акустику».

Маилов даёт телеграмму певице, приглашая её на открытие оперы. Она приезжает в Баку и принимает участие в торжествах. Открытие бакинского оперного театра стало знаменательным событием в общественной и культурной жизни города. После исполнения первой арии певицу осыпали золотым дождём. Сцена была завалена цветами. Маилов и здесь отличился. Он преподнёс своей пассии венок, составленный из ассигнаций разного достоинства — пятисотенных, сотенных, пятидесятирублёвых и четвертных билетов. Об этом по городу ещё долго ходили пересуды.

Место, где построили оперу, было в крайне запущенном состоянии. На фоне ветхих лачуг, старых одноэтажных домов здание театра выглядело особенно величественным. Улицу вокруг оперы не успели замостить, и после дождя грязь здесь поднималась до колен. Это создавало большие неудобства для театралов. Многие, чтобы не запачкаться, нанимали за деньги амбалов. Утопая в непролазной грязи, те несли на закорках до фаэтонов и карет разнаряженных мужчин и женщин. А наутро рассказывали друзьям, какие аппетитные красотки побывали у них ночью в объятиях.

Интересна также история сооружения здания «Исмаилийе» — предназначенного для мусульманского благотворительного общества. Сын миллионера Мусы Нагиева — Ага Исмаил — заболел чахоткой. Обследовав Ага Исмаила, врач сообщил Мусе Нагиеву, что состояние его сына весьма тяжёлое и если не предпринять срочных мер, парень может погибнуть. «Хочешь, я сам повезу Ага Исмаила в Швейцарию. Через год я вылечу его и привезу домой. На это потребуется около пятидесяти тысяч». Муса Нагиев сказал, что может предоставить только десять тысяч. На этом их разговор закончился. Между тем состояние Ага Исмаила всё более ухудшалось. В конце концов Ага Муса согласился выделить на лечение любимого сына пятьдесят тысяч рублей. Врач вторично обследовал больного и сказал, что уже поздно. Теперь его не спасут даже миллионы.

По просьбе Гаджи Зейналабдина Тагиева доктор Мамед Рза Векилов повёз больного парня в Швейцарию. После продолжительного лечения ему стало немного лучше. Они вернулись в Баку. Спустя некоторое время Ага Исмаил скончался.

Каждый год, в канун праздника Новруз-байрам, Тагиев накрывал в одном из залов своей женской школы праздничные столы. Три дня двери роскошного зала «в арабском стиле» были гостеприимно распахнуты для каждого желающего.

Как-то после смерти Ага Исмаила собрались в этом зале несколько известных ахун-дов, кази и уважаемых людей города, в том числе Мир Магомед Керим, и Ахунд Мир Абутураб. Посоветовались они с Гаджи и решили заставить Ага Мусу взять на себя строительство здания для благотворительного общества. Гаджи говорит кази Мир Магомед Кериму: «Как только Муса согласится, ты примешься читать молитву, а мы все поздравим Ага Мусу, чтобы он не успел опомниться.» Ага Муса появляется. Улучив момент, Гаджи Зейналабдин спрашивает:

«Ага Муса, да будет земля пухом Ага Исмаилу. Хочешь увековечить имя своего сына!» «Конечно хочу», — отвечает Муса. Гаджи Зейналабдин говорит: «У мусульманского благотворительного общества нет своего здания, а , превосходное место, чуть ниже здания женской школы, которую я построил, — пустует. Построй здесь дом, Назовем его «Исмаилийе». Тогда имя твоего несчастного сына не исчезнет из нашей памяти. Хочешь, Ага Муса!» Муса Нагиев воодушевился:«Что ж, это предложение. Согласен».

«Ну вот и ладно. Бог в помощь. Поздравляем тебя», — Гаджи подмигнул кази Магомеду, мол, начинай, самое время читать молитву. Мир Магомед Керим, воздев руки к небу, принялся читать благодарственную молитву. Все окружили Ага Мусу, поздравляя его с благородным деянием.

На следующий день Ага Муса, опомнившись, приехал к Тагиеву и принялся ныть: «Ай Гаджи, что ты со мной сделал... Ты хочешь меня разорить, пустить по миру! Хочешь.чтобы я вконец обанкротился!»

Гаджи удивлённо спрашивает: «Да что случилось, говори яснее».

«Отец мой, что ещё может случиться! То здание, что вы мне вчера навязали, обойдётся в громадную сумму. Откуда у меня столько денег!»

Гаджи говорит : «Ага Муса, я плачу два миллиона за твое состояние».

Ага Муса вскипел: «Отец мой, да ты совсем спятил. Мое шестидесятимиллионное состояние ты оцениваешь в два миллиона!»

Гаджи усмехнулся: «Но ты же только что говорил, что у тебя нет и сотни тысяч на строительство здания в память о сыне».

На следующий день Гаджи Зейналабдин Тагиев поместил в газете «Каспий» объявление о том, что «если Муса Нагиев обанкротится, я беру обязательство построить здание «Исмаилийе» на свои средства». А проектировщикам посоветовал указать в смете меньшую сумму, чем понадобится не самом деле. Чтобы Ага Мусу не хватил удар.

Для строительства здания отвели соответствующий участок на площади «Габан диби». Эта площадь была одним из самых оживлённейших мест города. Из Шемахи, Агдаша, Геокчая, Шеки, Кубы, других уездов и окрестных сёл сюда привозили для продажи продовольствие, фрукты, ковры, паласы, пригоняли скот и отары овец. Площадь «Габан диби» в те времена представляла собой живописнейший восточный базар. Чего здесь только не было: караван верблюдов, улёгшись у крепостных стен, отдыхает после долгого перехода, чуть поодаль фыркают кони, пережёвывая овёс и траву. В другом месте сгрудились быки — чёрные, рыжие, пятнистые с огромными рогами... Издалека доносится звон колокольцев, извещая о приближении к «Габан диби» очередного верблюжьего каравана. В одном караване было порой по сто—сто пятьдесят верблюдов. Или, глядишь, вереница, повозок, запряженных буйволами, неторопливо въезжает на площадь. Скрип колёс разносится по округе. Пыль поднимается столбом. Ночами же «Габан диби» являла собой удивительное зрелище. Задав корм верблюдам, быкам, лошадям, приехавшие на базар крестьяне разжигали костры и, собравшись вокруг огня, вели долгий неторопливый разговор. Здесь можно было услышать многообразие диалектов и наречий всего Азербайджана. А уж в праздник Курбан-байрам здесь яблоку упасть некуда: кто расхваливает свой товар, кто зазывает прохожих, дервиши читают желающим молитвы. Многолюдно и празднично бывало на площади и в канун Новруз-байрама.

Городская управа решила предоставить «Гапан диби» в распоряжение мусульман для строительства мечети. Миллонеры задумали построить в Баку величественную монументальную мечеть, наподобие тех, что возвышались в Стамбуле, Тебризе, Багдаде, Каире. Предполагалось, что у этой мечети будет несколько куполов, шесть минаретов с парными балконами. Вокруг будет разбит сад, заложены бассейны и фонтаны. Однако городская управа всё оттягивала решение этого вопроса. А площадь временно предоставили в распоряжение мелких торговцев, которые понастроили здесь деревянные будки, одноэтажные лавочки. Изменили даже название площади — нарекли её «Шейтан-базаром». Но христианское духовенство воспрепятствовало строительству столь величественной мечети непосредственной близости от «Золочёной церкви». Решение о строительстве здесь здания благотворительного общества также вызвало долгие споры. Некоторые члены городской Думы доказывали необходимость закладки на этом месте городского сада. Наконец, выступил доктор Мамед Рза Векилов и произнёс такую убедительную речь, что после него уже никто не осмелился выступить. В тот же день Дума приняла решение отдать участок благотворительному обществу мусульман.

К месту заметим, что, когда Нариман Нариманов, окончив медицинский институт, вернулся в Баку, в городской управе также разгорелись споры относительно утверждения его главным санитарным врачом города. И вновь слово берёт доктор Мамед Рза Векилов, убедительно доказывает, что Нариман Нариманов — самая подходящая кандидатура на эту должность. Это врач высокой квалификации, к тому же он прекрасно знает традиции местного населения, большинство которого составляют мусульмане. Таким образом Нариманова утвердили главным санитарным врачом Баку.

Проект «Исмаилийе» был подготовлен к 1907 году. Место было выбрано очень удачно с точки зрения планировки. Над проектом здания без устали трудился польский архитектор Плошко, проявив незаурядный талант и творческие способности.

В 1908 году, в день рождения пророка Магомеда, в большом зале мусульманской женской школы на торжественном собрании благотворительного общества были вывешены проекты, рисунки и чертежи будущего здания.

Здание «Исмаилийе» построено в стиле «венецианской готики». А чтобы подчеркнуть принадлежность здания к мусульманскому благотворительному обществу, по основному и боковым фасадам здания большими золотыми буквами были высечены следующие изречения: «Человек возвышается трудом, и только трудом он может достичь цели», «Труд сотворил человека», «Человек должен стремиться к знаниям от рождения до смерти», «Мусульмане, ваш век умирает с вами. Готовьте своих потомков для будущего», «Стремитесь к знаниям, как бы ни был далёк этот путь». Эти ценные изречения высек на стенах здания известный каллиграф Мирза Асадулла Хилал. У этого мастера была большая и довольно бедная семья. Молодые азербайджанские интеллигенты, чтобы помочь Мирзе Асадулле материально, открыли курсы каллиграфов. Они учились высекать на кости мудрые изречения и продавали поделки за большую цену, тем самым поддерживая семью мастера. Кстати, в тот памятный вечер, когда были вывешены чертежи будущего здания «Исмаилийе», автор проекта архитектор Плошко признался, что он давно мечтал возвести в центре Баку грандиозный дворец, украшенный азербайджанским орнаментом. Сейчас исполняется его заветная мечта, и он бесконечно благодарен Ага Мусе Нагиеву.Ага Муса принимал поздравления, в душе проклиная себя за уступчивость.

Вскоре «Шейтан-базар» окружили забором, снесли старые будки, лавки. Закладка фундамента прошла очень торжественно. Почти весь город присутствовал на этой церемонии. Сюда пришли именитые люди Баку, нефтепромышленники, представители городской управы, градоначальник, губернатор, интеллигенция. Звучали речи, поздравления, напутствия. Бакинский кази, Ага Мир Магомет Керим, прочёл суру из Корана, восславил императора и членов царской фамилии, вспомнил добрыми словами родителей Мусы Нагиева. Золотой брусок с выгравированной датой начала строительства положили в стальную шкатулку, запечатали её и уложили в фундамент.

Верблюжьи караваны, арбы, запряженные тяжеловозами, с утра до поздней ночи возили камень из местечка «Гызыл гая». Кто обтёсывает каменные глыбы, кто мешает раствор, кто ведёт кладку-Проект, разработанный талантливым архитектором на бумаге, постепенно оживал и воплощался в каменную симфонию, подлинный венец настоящего искусства...

К сожалению, скупость Ага Мусы Нагиева едва не испортила все дело. Когда завершили строительство первого здания, обнуружили, что деньги, заложенные в смету, иссякли. Обратились к Нагиеву, но тот решительно отрезал: «Отец мой, я заплатил всё сполна. Больше не .могу дать ни копейки». Стройка замерла на некоторое время. В конце концов, Гаджи Зейналабдин Тагиев посоветовал управляющему Нагиева — Фатуллабеку Рустамбекову — уговорить старика раскошелиться. Дело в том, что управляющий пользовался у Ага Мусы особым доверием и даже имел на него некоторое влияние. В знак особого расположения Нагиев положил на имя Рустамбекова десять тысяч рублей в банк.

В один прекрасный день, когда Нагиев пребывал в благодушном настроении, Фатуллабек решился напомнить ему об «Исмаилийе». Мол, нехорошо получается, надо всё же завершить строительство. Что люди скажут! Ага Муса махнул рукой и в отчаянии произнёс: «Отец мой, иди и поступай, как знаешь. Только мне об этом ничего не говори...»

Фатуллабек принёс банковые документы и протянул хозяину для подписи. Миллионер зажмурил глаза, чтобы не видеть суммы, которая «уплывает» у него из рук навсегда, и подписал бумаги.

После этого строительство «Исмаилийе» было продолжено.

В те дни с людских уст не сходили имена искусных каменщиков — уста Ганифа, уста Гаджи Аббас, уста Гаджи Хейрулла, Кербелай Мирза Солтан, Салман Ата — чьи пальцы оживляли суровый камень, превращая его в диковинные цветы, узоры, затейливый орнамент, сложное сплетение красочных узоров.

33. САДЫ МИЛЛИОНЕРОВ

 Чудодейственная сила «чёрного золота» в мгновение ока возносила вчерашних рабочих, мастеровых, аробщиков, духанщиков, мелких лавочников к высотам славы и богатства. Они совершали путешествия по городам Европы, отдыхали на лучших курортах мира, жили в самых дорогих гостиницах. Приезжая домой, они старались и здесь украсить свой быт, окружить себя роскошью и красотой. Строили великолепные особняки в Баку, виллы за городом, разбивали сады, фонтаны, сооружали бассейны. На своих дачах в Шувелянах, Мардакянах нефтепромышленники сажали фруктовые и декоративные деревья, цветочные кусты, сооружали в тени аллей навесы и уютные беседки. Конечно, такое было под силу только очень богатым людям, если представить себе безводную, каменистую почву Апшерона, отсутствие дорог, недостаток в опытных специалистах-садоводах. Загородные сады обходились миллионерам в целое состояние.

Большинство «отцов города» предпочитали строить свои виллы в Мардакянах. Это апшеронское селение, расположенное в относительной близости от Баку, отличалось особой чистотой воздуха и наличием питьевой воды. Кроме того, Гаджи Зейналабдин Тагиев провёл из Сураханов в Мардакяны за свой счёт шоссейную дорогу.

Здесь же была открыта бакинская школа садоводства. Мраморная табличка на воротах гласила: «1894 г. 27 сентября. В царствование императора Александра III при министре земледелия и государственных имуществ была заложена школа садоводства при содействии и участии Бакинского губернатора В.П.Рогге, бакинским 1-ой гильдии купцом Гаджи Зейналабдином Тагиевым». Архитектором проекта школы и опытного садового участка был главный архитектор Баку Гославский.

Разбить сад на участке, изобилующем камнями и кочками, требовало большого труда, умения и денег. Следовало очистить и разровнять землю, привезти плодородную почву, провести водопровод. После обустройства участка сюда потянулись арбы с чернозёмом. Работа продолжалась днём и ночью. А вскоре после закладки опытного сада начались работы по строительству здания будущей школы.

Эта школа, основанная по инициативе Гаджи Зейналабдина Тагиева, дала мощный толчок развитию садоводства на Апшероне. Безводный