16. МИЛЛИОНЕРЫ

 В Баку было много известных миллионеров. Некоторые прославились далеко за пределами России.

Тех, кто нажил свое состояние на нефти, называли «нефтяными миллионерами», «нефтепромышленниками». А были еще так называемые «миллионеры сундука». Эти занимались накопительством, давали деньги в долг под проценты, осуществляли операции по купле-продаже, спекуляции и пр.

Мы, естественно, поведем свой разговор о нефтепромышленниках. Ведь некоторые из них сыграли существенную роль в экономическом и социально-культурном развитии дореволюционного Баку.

17. ГАДЖИ ЗЕИНАЛАБДИН ТАГИЕВ

Был одним из самых известных и уважаемых нефтяных магнатов России и всего мусульманского мира. Вот один довольно показательный факт: действовавшие в Баку мусульманское, русское, армянское и еврейское благотворительные общества избрали Тагиева почетным председателем.

Судя по одним документам, Гаджи Зейналабдин родился в 1838 году, а по другим — в 1821 году. Отец его — башмачник Таги — был родом из крепостной части Баку, мать — Анаханум — уроженка апшеронского селения Бильгя.

Анаханум скончалась, когда Зейналабдин был еще совсем ребенком. Отец женится второй раз. От второго брака на свет , появилось пятеро дочерей. Таги очень нуждался. Своим ремеслом он едва мог заработать семье на пропитание. С малолетства пытался он обучить Зейналабдина своей профессии, но сын заупрямился: буду, мол, каменщиком, строителем. Пришлось пристроить его учеником к одному из бакинских каменщиков. С того самого времени он перетаскал на своей голове бесчисленное количество кадок с раствором, получая 6 копеек поденной платы. Эти его шесть копеек не раз выручали семью в трудную минуту, ведь бывали дни, когда Таги не мог заработать ни копейки. Отец радовался, видя трудолюбие сына, и говорил, благословляя его: «Твой заработок уже кормит семью. Дай аллах, чтобы ты всегда был при деньгах и чтобы деньги пошли тебе впрок».

Нелегко приходилось щупленькому подростку в ученье. Попробуй-ка побегай целый день с тяжелой кадкой раствора на голове! Но Зейналабдин отличался редкой трудоспособностью, учился с прилежанием и уже в пятнадцать лет стал каменотесом, в 18 — каменщиком, а вскоре строителем-подрядчиком.

В 1873 году Зейналабдин с двумя компаньонами арендовал землю в Биби-Эйбате. Наняли чернорабочих, мастера, приобрели оборудование и, соорудив вышку, принялись бурить скважину. Расходы росли день ото дня, а нефть никак не показывалась. Компаньоны приуныли и заглядывали на буровую все реже и реже. Тем более, что зимой на участке царил адский холод, летом — адская жара, а северный хазри и южный гилавар поднимали тучи пыли. В конце концов, потеряв надежду, компаньоны решили продать свой пай. Гаджи возвращает их долю и становится единоличным владельцем земли. Неудача не обескураживает его. С завидным упорством он продолжает бурить скважину, подбадривает рабочих и, терпя материальные затруднения, тем не менее аккуратно выплачивает им ежедневный заработок.

Наконец, из скважины забил фонтан. Сын бедного башмачника Таги, палчигчи-Зейналабдин, становится миллионером Тагиевым.

Позже рабочие и буровой мастер рассказывали, что всегда поражались терпению и трудолюбию этого человека. Казалось, он работает все 24 часа в сутки. В самые трудные минуты его не оставляло природное добродушие и мягкость. Он никогда не повышал голоса на рабочих, прощал оплошности и ошибки. И они старались не подводить своего хозяина, работали на совесть. Гаджи никогда не отказывал в безвозмездной помощи больным, калекам, сиротам и вдовам.

Разбогатев, Тагиев первым делом прокладывает шоссейную дорогу из города до своего промысла, что находился в Биби-Эйбате, а затем удлиняет ее до Биби-Эйбатской мечети.

Он переехал из старого отцовского дома в просторную квартиру в доме арамяна на Садовой. Этот дом в последствии купил Сеид Мирбабаев.

А в 1895—1897 годах, за три года, Гаджи Зейналабдин выстроил в центре Баку большой дворец. Все четыре фасада этого величественного особняка и гигантские купола на крыше издалека привлекают внимание. Одна сторона здания смотрела на Барятинскую, другая — на Старую Полицейскую, третья выходила на Меркурьевскую, четвертая на Гарчаковскую улицы. Автор проекта, архитектор Гославский, использовал при строительстве дворца европейский стиль «ордер», хотя некоторые элементы композиции, интерьеры залов навеяны традициями азербайджанского зодчества. (Ныне здесь помещается музей истории Азербайджана). Эффектность и выразительность внешнего облика, изящество архитектурных деталей отличают это здание — одно из красивейших в Баку.

На каждом из четырех углов и у главного входа горел огромный газовый фонарь, заливая весь квартал ярким светом. Тагиев, был нефтепромышленником, владельцем мельницы, фабрикантом, крупным рыбопромышленником (почти все рыбные промысла в окрестностях Куры и Каспия принадлежали ему), торговцем и хозяином грузовых судов. У него были большие леса в Кубе, Евлахе, Атлыхане. В живописных окрестностях Энзели и Решта раскинулись густые леса, также принадлежавшие Гаджи Зейналабдину, который отстроил здесь красивое имение, имел свою деловую контору. Подобные же представительства у Гаджи были во многих городах. В Иране ему принадлежало несколько каравансараев, в Москве Тагиев построил четырехэтажный дворец.

Великий князь Михаил Александрович брат императора Николая II, который женился на полячке и отказался от престола как-то попросил Тагиева разрешить ему поохотиться в лесах близ Евлаха, а в благодарность передал бакинскому миллионеру золотую чарку, украшенную драгоценностями

От азербайджанского берега Каспия дс берегов Дагестана, Дербента и Порт-Петровска (ныне Махачкала) на протяжении 300 километров раскинулись рыбные промысла Тагиева. Здесь, в основном, занимались ловом сельди. А на куринских рыбныа промыслах отлавливали лосося, осетра, белугу, севрюгу и пр. В Банке Тагиев содержал завод по производству икры. Вся продукция отправлялась в Россию и Европу. Рыбные промысла на берегу Куры Тагиев арендовал у государства.

Немало средств тратил Тагиев на благотворительные дела. Он посылал талантливую молодежь на учебу в вузы Москвы, Казани, Петербурга, европейские университеты. Он строил здания для школ, оказывал материальную помощь и поддержку интеллигентам. Сын известного азербайджанского поэта-просветителя Сеида Азима Ширвани — Сеид Джафар — рассказывал, что «Гаджк Зейналабдин Тагиев хотел было выпустить в Баку на свои деньги первое собрание сочинений отца, однако цензура и духовенство воспрепятствовал» этому благородному начинанию. Тогда Тагиев отправил рукопись в Тегеран и напечатал там литографическим способом. У него была своя типография, где он печатал газеты и журналы, как на русском, так и на азербайджанском языке. Вначале он каждый месяи отсылал отцу по 10 рублей, а впоследствии стал посылать по 20 рублей ежемесячно. Ок много раз приглашал его в Баку, оказывав поэту самый горячий прием и отправлял нг родину с деньгами и богатыми подарками. И так он поступал не только в отношение отца. К примеру, первая книга выдающегос» поэта-романтика Мухаммеда Хади «Фирдовсульхамат» была отпечатана на средства Та гиева в типографии «Каспий».

В 1883 году он строит на свои средств» здание драматического театра. Одним из первых поздравительную телеграмму Гаджи прислал известный армянский артист, который благодарил его за главную, прогрессивную инициативу, предпринятую на благо родного города и народа. В 1893 году Гаджи Зейналабдин значительно расширяет здание театра. В 1909 году реакционеры подожгли театр, но Тагиев отстроил его заново. В 1910 году праздновалось тридцатилетие первой театральной постановки в Баку. В связи с этим событием Узеир Гаджибеков сочинил даже торжественный марш. Когда Гаджи Зейналабдин появился в театре, его приветствовали весьма почтительно: оркестр заиграл марш, артисты с уважением расступились, а весь зал, стоя, аплодировал щедрому меценату.

Кстати, произведение выдающегося азербайджанского писателя и революционера Наримана Нариманова «Надир-шах афшар» также было издано на средства миллионера Тагиева, равно как и произведения Солтана Меджида Ганизаде...

В то время заключенных содержали на острове Наргин. Родные и близкие находящихся в заключении с большим трудом добирались туда и обратно. В конце концов народ обратился к Гаджи Зейналабдину с просьбой помочь ему в этом деле. Тагиев, недолго думая, отдал под тюрьму пятиэтажное здание мельницы, которую он выстроил между Куба-мейданы (площадь Физули) и Кёмюр-мейданы. По этому поводу существует и другая версия: будто Тагиев предоставил только что отстроенное здание мельницы в распоряжение тюремного ведомства по просьбе некоего высокопоставленного чиновника, назначенного в Баку. Тот в разговоре с Гаджи пожаловался, что содержать заключенных на Наргине довольно накладно, к тому же служащие тюрьмы испытывают трудности, вынужденные постоянно курсировать между морем и сушей. Тогда-то Тагиеву и пришла в голову идея отдать под тюрьму мельницу. Мукомольные машины и оборудование, выписанные из-за границы, разместились в новом здании. Оно было построено недалеко от текстильной фабрики. Здесь же, близ фабрики, Тагиев выстроил дом для себя и своей семьи.

Учитель Солтан Меджид Ганизаде по делам народного просвещения и образования часто встречался с Тагиевым. Он рассказывал, что, когда выдающийся русский ученый-химик Д. И. Менделеев приезжал в Баку, Гаджи устроил в его честь торжественный обед в своем доме. В кабинете Тагиева, на столе, стояло памятное фото Менделеева с его автографом. В словаре Брокгауза и Эфрона, который считался в то время самой обстоятельной энциклопедией в Европе, Менделеев в разделе «Нефть» посвятил Гаджи Зейналабдину Тагиеву теплые строки, отметив его заслуги в деле развития бакинской нефтяной промышленности:

«...В 1863 году В. А. Кокорев пригласил меня, тогда служившего доцентом в спб. университете, съездить в Баку...

Первое после Кокорева здесь место занимают правительственные мероприятия и усилия шести деятелей: полковника А. Н. Новосильцева на Кубани, в Баку Бурмейстра, хаджи Тагиева, Ленца и Л. Э. Нобеля и на Волге В. Н. Рагозина.

...Весьма важным местным двигателем бакинского нефтяного дела должно также считать хаджи Тагиева, который с большою настойчивостью, приобретя местность Биби-Эйбат, близи моря и Баку, начал там бурение, провел много буровых скважин, которые почти все били фонтанами, устроил обширный завод прямо около добычи, завел свою русскую и заграничную торговлю и все дело все время вел с такою осторожностью, что спокойно выдерживал многие кризисы, бывшие в Баку, не переставая служить явным примером того, как при ничтожных средствах (в 1863 г. я знал г. Тагиева как мелкого подрядчика), но при разумном отношении ко всем операциям, нефтяное дело могло служить к быстрому накоплению средств»[1].

В связи с созданием фирмы «Мазут» — торгового предприятия ротшильдовского Каспийско-Черноморского товарищества — по совету Гаджи Зейналабдина местными капиталистами во главе с Чолаг Агабалой Гудиевым было создано акционерное общество нефтепровода «Баку—Батуми». У этого общества сразу же появилось немало явных и тайных врагов. Кто боялся конкуренции, кто просто завидовал. Нефтепровод, считавшийся в то время грандиозным сооружением, должен был протянуться от Баку на 800 километров — через Куринскую низменность, склоны Малого Кавказа, подножье Сурамской крепости и Реонскую низменность, — соединив берег Каспия с берегом Черного моря. С вводом в действие нефтепровода бакинская нефть открывала себе широкую дорогу на международные нефтяные базары.

Строительство нефтепровода началось в 1897 году, а завершили его десять лет спустя—в 1907 году.

Профессор Хади Алиев рассказывал, что его дядя — инженер Ибад Алиев — работал управляющим на биби-эйбатских промыслах Тагиева и был с ним довольно близок. Во время прокладки Шолларского водопровода Гаджи командировал Ибада в Россию, откуда тот привез в общей сложности 120 машин, насосов и прочего оборудования. Все это дорогостоящее оборудование он закупил на деньги Тагиева, для которого бакинский водопровод был давней и желанной мечтой.

Рассказывал он и об истории основания в Баку Александровской женской школы. Еще при жизни Александра III Тагиев обратился к императору с просьбой дать разрешение на открытие в Баку школы для девочек-мусульманок, где бы они могли учиться на своем родном языке. Александр III отверг эту просьбу. После его смерти на престол вступил Николай II. В связи с церемонией коронации Тагиев посредством некоего сенатора посылает жене Николая — Александре Федоровне — очень дорогой подарок. Гаджи просит ее посодействовать в деле открытия бакинской русско-мусульманской женской школы, а чтобы умилостивить царицу, ходатайствует о присвоении школе имени Александры Федоровны. Одновременно он переводит в банк 150.000 рублей, что должно было из расчета 5% годовых приносить 7500 рублей дохода, предназначавшихся на текущие нужды школы. Через два года, в 1896 году, было получено разрешение на строительство школы. Тагиев поручает проект школьного здания искусному архитектору Гославскому. Строительство здания началось в 1898 году. В 1900 году оно было завершено и обошлось в 184.000 рублей. Школа находилась на Николаевской улице. Сейчас здесь размещается Институт рукописей Академии наук Азербайджана .

Здание школы занимало место в 864 квадратных сажени. Своей красотой, лаконичностью и строгим изяществом оно вписало новую блестящую страницу в архитектуру Николаевской улицы.

Чтобы получить разрешение, а главное — благословение — на открытие школы, Гаджи Зейналабдин приглашает к себе в дом виднейших представителей бакинского духовенства. Авторитет служителей ислама был в те времена непререкаем, на любое начинание, пусть даже самое благородное, они могли наложить свое «вето».

Духовников весьма разгневала «безрассудная» затея Гаджи Зейналабдина. И они подняли на ноги народ. На следующий день в отношении двух религиозных деятелей, одобривших идею открытия женской школы, были совершены оскорбительные акции: дом кази Мир Магомета Керима облили керосином и едва не подожгли, а ворота ахунда Мирзы Абутураба измазали нечистотами.

После этой дикой выходки Гаджи меняет тактику: чтобы закрыть рот мусульманским реакционерам, он посылает моллу Мирза Магомед-оглы в паломничество по святым местам: в Мекку, Медину, Кербелу, Хорасан, Каир, Стамбул, Тегеран, снабдив его деньгами и богатыми подарками. Посланец Гаджи должен был встретиться с самыми уважаемыми в исламском мире религиозными деятелями, муджтахидами и получить от них официальные — с подписями и печатями — документы о том, что девушки-мусульманки, как и юноши, могут обучаться в современных школах и что ничего противного адату в этом нет.

Тем временем весть об открытии в Баку современной «урусской» школы для мусульманских девушек со скоростью молнии разнеслась по городу: ее обсуждали на свадьбах и меджлисах, на базарах и в магазинах. Реакционно настроенные ахунды и муллы, «благочестивые» мусульмане склоняли темную, невежественную толпу против детища Тагиева.

Молла Мирза оказался очень предприимчивым человеком и потому выполнил поручение Гаджи с блеском: привез письменные разрешения от восьми самых известных в то время муджтахидов. Тагиев вновь собирает в своем дворце духовников и спрашивает их по одному: какому муджтахиду ты веришь? (Тогда у каждого был наиболее почитаемый муджтахид, чье слово считалось непреложным законом). Те перечисляют своих кумиров, а Гаджи показывает подписанные ими бумаги, где они разрешают обучение девушек современным наукам.

Тагиев имел немалые заслуги перед Российской империей: своими благотворительными делами он способствовал развитию просвещения и культуры, способствовал претворению в жизнь многих полезных начинаний. Поэтому по высочайшему указу ему было присвоено звание действительного статского советника. Это звание равнялось званию генерала, контр-адмирала и обер-прокурора, и имело большие полномочия. Собрав «отцов города», духовенство, влиятельных лиц в Старой Тазапирской мечети, Тагиев вновь приступает к обсуждению этого вопроса. Он вразумляет, уговаривает, угрожает...

«Святые отцы» в черной абе, с огромными чалмами на головах, толстобрюхие гаджи и мешади с рыжими бородами, окрашенными хной, выйдя на середину, просторно разглагольствовали о целомудрии, приводили примеры и доказательства из Корана, из житий пророков, халифов, имамов, называя затею Тагиева «бесовской» и «богохульной». Гочу, увешанные саблями и револьверами, открыто угрожали Гаджи и его сторонникам.

Тагиев потрясал документами и свидетельствами, привезенными из мест поклонения, неоднократно перечитывал их, до хрипоты убеждая соотечественников, что обучение девушек современным наукам — дело полезное и нужное.

Два самых уважаемых религиозных деятеля, присутствовавших на меджлисе — кази Бакинской губернии Мир Магомет Керим и Мирза Абу тураб Ахунд, — приводили цитаты из Корана, где говорилось о том, что мусульманки, как и мужчины-мусульмане, должны овладеть знаниями. В изучении современных наук нет ничего богопротивного.

И вновь возвышались голоса протеста.

Наконец берет слово Гаджи Зейналабдин Тагиев:

«О мои соплеменники, нашим дочерям необходимо учиться; у них раскроются глаза, они будут достойно вести себя в семье... А то что же это получается? Наша молодежь уезжает учиться в Англию, Германию, Францию и привозит оттуда жену, потому что наши девушки им, видите ли, не подходят; дети, рожденные в этом браке, невольно становятся вероотступниками. А ведь они — наши наследники. Если так пойдет и дальше, отцовские очаги останутся без Корана, без намаза, без шариата. В новой школе мы будем обучать наших девочек основам религиозного права, домоводству, умению вести хозяйство, готовить, шить, ткать, читать, писать и разговаривать по-русски и по-мусульмански, будем учить арифметике, географии, научим воспитывать детей, быть образцовой матерью и женой. Что в этом плохого?! Молла Али Гаджи Халил оглы! Послушай меня! Я вовсе не хочу сделать наших девушек бесстыдными, заставить их ходить с открытыми лицами и все такое прочее. Позавчера ночью твоя двадцатилетняя дочка едва не померла от жестоких колик. Ты спешно послал за усатым доктором Амбарцумом, который обследовал девушку, выписал ей лекарства и тем спас от смерти. Теперь ответь мне по совести: если бы вместо усатого Амбарцума к тебе в дом явилась женщина-мусульманка и вылечила твою дочь, разве это не более соответствовало бы шариату? У нас великая нужда в женщинах-педагогах, женщинах-врачах. А школу эту я решил открыть после того, как мой народ а присутствии государя-императора обозвали диким. Я истратил почти две сотни тысяч рублей, построив здание будущей школы. Учителями здесь будут лица женского пола. Я послал в Казань гонцов, чтобы те отыскали мусульманок-татарок, кои смогут преподавать нашим девочкам. Они нашли педагога по имени Хадиджа-ханум. Мы дали объявления во все русские газеты о том, что ищем женщин-учительниц, знающих наш язык...». Вскоре объявились еще две женщины — Марьям-ханум Суркевич из литовских татар и Ганифа-ханум из Ахалциха.

На следующий день после этого меджлиса реакционно настроенные правоверные под предводительством гочу затеяли на улицах города переполох: насильно разувая встретившихся им на пути женщин и девушек-мусульманок, они заставляли их вместо башмачков на высоких каблуках обуться в налеин[2]; на головы тех, чье лицо было открыто чуть больше положенного, набрасывали большую, черную чадру; прохожих, которые пытались вступиться за женщин, обливали грязной бранью и грозились пристрелить. В те дни были совершены нападения на дома учениц мусульманской женской школы. Так, неизвестные ворвались в дом жителя крепостной части города Ахунда молла Рухуллы и убили его во время намаза за то, что он послал в тагиевскую школу сразу двух дочерей. Местные власти и полиция наблюдали за происходящим со стороны, предпочитая не вмешиваться в «национально-религиозный вопрос». В сущности, официальные круги восприняли идею Тагиева об открытии женской школы без особого восторга.

Гаджи Зейналабдин советует девочкам послать телеграмму императрице Александре Федоровне, поблагодарить ее за живое участие в деле создания школы и за то, что согласилась дать школе свое имя. Через два дня от Александры Федоровны пришла ответная телеграмма, в которой она желала девушкам учиться на «отлично», стать полезными Родине и обществу гражданками, прожить жизнь в здравии и счастье. Эта телеграмма пресекла все споры и раз и навсегда решила судьбу женской школы.

В школу приняли 58 девочек, 35 из них были из бедных семейств. Их освободили от платы за учение. Расходы на питание и одежду взялся возмещать Тагиев. Школа представляла собой закрытый пансион. Пансионеркам разрешалось навещать родителей один раз в неделю — по пятницам, с 10 до 17 часов дня.

Занятия в школе начались 7 сентября 1901 года. А 9 сентября состоялась праздничная церемония открытия. По этому случаю пришло множество поздравительных телеграмм из Крыма, Узбекистана, Петербурга, Казани и других мест. Сенатор Янковский, к примеру, писал Тагиеву: «Желаю успехов Школе, для открытия которой вы приложили столько усилий...». А Тагиев, выступая перед собравшимися, сказал: «Эту женскую школу мы должны в будущем превратить в гимназию. Сие моя заветная мечта».

На церемонии открытия выступало много интеллигентов. Среди тех, кто не мог скрыть бурной радости по поводу этого знаменательного события, был редактор первой азербайджанской газеты «Экинчи» («Пахарь») Гасан-бек Зардаби. Свое пламенное выступление он закончил следующими словами: «Долгие тебе лета, Гаджи!».

Прошло немного времени, и в других национальных окраинах Российской империи стали открываться мусульманские женские школы — в Тифлисе, Казани, Башкирии, Дагестане. А в самом Баку к 1915 году было уже 5 женских школ. Одна из них — в рабочем районе города — Балаханах.

Некий француз по имени Да Бай в книге, изданной в Париже, назвал первую мусульманскую женскую школу в Баку непостижимым чудом.

Официальной формой одежды учениц бакинской русско-мусульманской женской школы на первых порах была одежда дагестанских девушек. В 1909 году ее сменила форма, принятая в русских учебных заведениях — платье из голубой ткани, белый фартук, пелерина; помимо каждодневного платья, ученицы имели одежду, надеваемую по торжественным случаям или праздникам.

Школа с четырехлетним сроком обучения через два года стала пятилеткой, затем шестилеткой и в конце концов семинарией. Гаджи поместил в банк сто тысяч золотых рублей из расчета 5% годовых, настояв на превращении школы в семинарию. По историческим документам, здание александровской школы обошлось ему в 183,533 рубля золотом, да на школьное оборудование было затрачено 29.000 золотых рублей. В банке хранился неприкосновенный капитал школы в сумме 125.000 рублей, проценты от которого покрывали насущные расходы. После превращения школы в семинарию капитал составил 225.000 рублей.

Подвальное помещение здания было сдано в аренду братьям Оруджевым под типографию, выручаемая от аренды сумма также предназначалась на покрытие текущих нужд школы.

Впоследствии при школе были открыты двухгодичные подготовительные курсы для женщин-педагогов.

Здание александровской женской школы интересно и оригинально в архитектурном отношении. Здесь умело использованы национально-романтические традиции азербайджанского зодчества. Стена основного фасада выложена параллельным рядом белых и золотистых камней, что создавало светлое, оптимистическое ощущение.

На торжественной церемонии первого выпуска Гаджи Зейналабдин подарил выпускницам Коран, переведенный на азербайджанский язык, «Гюлистан» Саади, произведения Льва Толстого, Пушкина, Гоголя, Лермонтова, новые платья, памятные сувениры. С той поры дарить выпускницам подарки сделалось доброй традицией.

Интересна история перевода Корана на азербайджанский язык. Реакционное духовенство яростно сопротивлялось переводу Корана, доказывая, что изречения Корана суть божественного происхождения, а потому никто не имеет права вникать в их смысл и переиначивать по-своему. И вновь за дело берется Тагиев. Он отправляет кази Мирмагомеда Керима в Багдад, откуда тот привозит официальное разрешение на перевод Корана, а затем, ныписав из Лейпцига арабский шрифт, Гаджи отпечатал азербайджанский вариант Корана. Переводчиком был сам казн Мирмагомед Керим.

Первой директрисой женской мусульманской школы была Ганифа-ханум Меликова (жена Гасан-бека Зардаби).

Когда шах Ирана посетил проездом Баку, его супруга нанесла визит ученицам женской мусульманской школы имени Александры Федоровны и подарила каждой в память о встрече золотую десятку на золотой цепи. Девочки носили этот подарок как амулет.

Своих дочерей — Сару и Лейлу — Гаджи Зейналабдин решил отправить учиться в Смольный институт. Послал соответствующие документы в Петербург и стал ждать ответа. Из Смольного пришел отказ, мол, в связи с тем, что вы — не бек, не хан и вообще не принадлежите к аристократическому сословию, выполнить вашу просьбу не можем. В нашем институте обучаются лишь дети графов, князей, ханов, беков, эмиров. Тогда жена Тагиева — Сона-ханум — представила официальные документы о том, что ее отец — доблестный генерал русской армии Араблинский, награжденный царем золотым оружием. Эти девочки — внучки генерала, а следовательно, имеют право на привилегии. Благодаря заслугам деда, дочек Тагиева приняли в Смольный институт.

В центре Москвы, неподалеку от Ленинской библиотеки, Тагиев выстроил четырехэтажный особняк, где останавливался, когда попадал сюда по делам.

О Гаджи Зейналабдине рассказывают множество историй.

Писатель Солтан Меджид Ганизаде, основатель новой учебной методики, инспектор просвещения Бакинской губернии, старейший азербайджанский педагог был другом Гаджи Зейналабдина. Он рассказывал, что на торжества по случаю восшествия на престол Александра III от мусульман Закавказья послали представителем в Петербург Тагиева. Во время церемонии председатель совета министров, стоя по правую руку императора, представлял ему подходящих с поздравлениями сановников. Когда Гаджи Зейналабдин в традиционном мусульманском одеянии — архалуке, длинной чухе, ширазских чарыхах — с хлебом и солью приблизился к государю, председатель совета министров пренебрежительно сказал, думая, что Тагиев не понимает по-русски: «Ваше величество, это представитель дикого народа». Тагиев с достоинством ответил: «Мы не дикие, мой народ не дикий, он имеет богатую многовековую историю».

Ганизаде рассказывал и о другом эпизоде: «Я отправился в Гори, сопровождая юношей-мусульман в семинарию. Все они успешно сдали вступительные экзамены, но двоих мусульман дирекция зачислить отказалась, ссылаясь на отсутствие денежных средств. Я заспорил с директором и сказал ему в сердцах, что эти юноши все равно будут учиться в горийской семинарии. А потом пошел на почту и дал телеграмму Гаджи, мол, так и так — прошу вас взять на себя расходы на обучение двух юношей-мусульман. Вскоре пришел ответ, что Гаджи Зейналабдин берет на себя расходы по обучению и содержанию в семинарии четырех мусульман, двух армян и двух грузин—».

Рассказывал он и о другом интересном случае. Знаменитый художник Бродский взялся нарисовать Гаджи Зейналабдина Тагиева во весь рост — в мундире действительного статского советника, при всех регалиях, орденах и медалях. В два сеанса он закончил свою работу. Гаджи спрашивает, сколько он должен живописцу за портрет. Бродский называет сумму в десять тысяч рублей. Гаджи не может скрыть своего изумления: «Десять тысяч за три часа?!».

Художник отвечает: «Нет, Гаджи, не за три часа, а за двадцать пять лет, семь месяцев, двадцать один день и три часа...».

В это время в кабинет входит высокий, среднего возраста мужчина. Одет он в короткий бешмет, поверх накинута чуха, на голове бухарская папаха, на ногах ширазские чарыхи. Редкостная по красоте борода... Поздоровавшись с Гаджи, вошедший извлек из-за кушака кисет с деньгами, протянул Тагиеву и говорит: «Гаджи, возьмите аманат[3]... Большое спасибо... Дай господь, чтобы ваши руки всегда были такими же щедрыми на добрые дела...».

Гаджи кликнул казначея: «Мир Габиб-ага, возьми этот аманат!».

Мир Габиб берет кисет с деньгами, сверяется с конторской тетрадью и, возвратившись, сообщает, что гость сполна вернул долг: 1000 рублей, сто золотых десяток...

Вернувший долг говорит: «Гаджи, если не составит труда, отдайте аманат, что я оставлял в залог».

Гаджи спрашивает с интересом: «А что ты оставил в залог?».

Мужчина отвечает: «Откройте Коран, там, где начинаются суры Ясина, вы положили маленький конверт».

Мир Габиб открывает огромный Коран, находит небольшой конверт, откуда извлекает два волоса, которые возвращает владельцу.

Художник недоуменно наблюдает за происходящим, ничего не понимая,

Мир Габиб объясняет ему, что у мусульман издавна сложился обычай оставлять в залог несколько волос из бороды. Никто не смеет нарушить этот обычай. Иначе его назовут бесчестным. С таким никто не станет иметь дела..

Бывший батрак из Чемберекенда Кербала Гюли рассказывал, что сорок лет тому назад (он имел в виду голод 1892 года) случилась засуха и недород; цены на ячмень и пшеницу подскочили в десять раз. С другой стороны, началась эпидемия холеры. Люди погибали от голода и болезней. Спекулянты, наживаясь на народном горе, продавали пшеницу, ячмень и просо по дорогой цене. Гаджи Зейналабдин соорудил четыре деревянных амбара, которые засыпал ячменем, рисом, пшеницей и мукой. Все содержимое амбара он раздал сирым, больным и голодным. По этому случаю в народе даже ходила частушка:

Гаджи Зейналабдин —

Верный богу господин.

Хлебный отворил амбар,

Обездоленным раздал.

Спекулянты, мешавшие муку с песком и продававшие людям втридорога, возненавидели Гаджи лютой ненавистью.

В 1892 году холера косила людей. Не хватало бязи на саван, чтобы хоронить мертвецов. Тогда некий Магомед Джафар-бек из селения Сабунчи накупил бязи и пожертвовал мечети, дабы мусульмане могли без проволочек похоронить усопших. По городу ходила насмешливая поговорка: «Смерть — от господа, саван — от Магомед Джафар-бека». И вновь рассказывает Кербела Гюли: «Пришла как-то женщина к Гаджи и говорит ему: так, мол, и так, муж у меня умер, осталась куча ребятишек, которые пухнут от голода. Помоги, ради аллаха. Тот отправляет женщину домой, а через несколько дней покупает для этого семейства превосходную дойную корову российской породы. Вдобавок ко всему, он выделяет деньги на корм скотине. Женщина занялась продажей молока, гатыка, сливок, и тем вырастила своих , ребятишек».

...Шел как-то Гаджи Зейналабдин мимо Парапета. Видит: стоят несколько актеров и певцов перед рестораном, препираются с хозяином. Гаджи остановился, поздоровался. «О чем спорите?» — спрашивает. Владелец ресторана вышел вперед: «Гаджи, ребята хотят пообедать, а в карманах у них пусто».

Гаджи улыбнулся и говорит: «Покорми ребят за мой счет».

Через три дня он проезжает мимо этого ресторана. Увидев в дверях хозяина, интересуется; «Ты почему не прислал счет за обед, который я обещался оплатить?».

Владелец ресторана осклабился: «А ребята еще кушают, Гаджи...».

Тагиев рассмеялся: «Ловкие шельмы! Ты их сегодня домой проводи. Только повежливее, не обижай...».

...Старый мардакянский садовник рассказывает: «Как-то заглянул к Гаджи деревенский аксакал с подарком из 20 яиц. Решил посоветоваться. Я, мол, собираюсь сына женить и хочу сделать пуллу-той[4]... Гаджи отвечает: «Ну что же, свадьба — дело хорошее. Вот только зачем тебе делать пуллу-той? Народ-то в деревне бедный, какой с них толк? Нанесут тебе пятаков да копеек. Вот тебе пятьдесят рублей, иди справляй свадьбу». Старик, радостный, откланялся и ушел. Подумав о чем-то, Гаджи велел мне вернуть старика. Я бросился следом за недавним гостем. Нагнал его и привел в дом. Гаджи говорит: «А киши, это деньги немалые. Сейчас на дворе ночь, а ну как кто-нибудь отнимет у тебя по дороге. Оставь их, а завтра я тебе пришлю ассигнацию нарочным». Старик хитро прищурился: «Э, нет, уважаемый Гаджи. Денег я тебе вернуть никак не могу. А вдруг ты ночью помрешь? С кого тогда спрашивать? Дети-то твои мне денег, небось, не дадут?» Гаджи засмеялся:

«Твоя правда, старик. Всякое может случиться. Сегодня ты есть, а завтра тебя нет». Он повернулся ко мне: «Ступай, проводи аксакала до дому».

...Повадился некто к Гаджи и все время сплетничал про одного из тагиевских управляющих: «Он на руку нечист, построил за твой счет двухэтажный особняк, брату лавку в городе открыл, купил фаэтон, — прогони его с работы». Гаджи махал рукой: «Пускай остается. Этот, по крайней мере, уже деньжат поднакопил и все, что хотел, сделал. Другой-то опять заново воровать начнет. Пускай остается».

Зейнал-бек Селимханов рассказывал, что по вечерам в кабинете Гаджи собирались родные и близкие, именитые люди города. Они вели неторопливые беседы, обменивались новостями, читали газеты, журналы, книги. Здесь звучала арабская, персидская, турецкая речь, со вниманием просматривали русскую печать, газеты на французском, английском, немецком языках. Гаджи Зейналабдин был чрезвычайно любознательный и жадный до знаний человек. Во все, до малейших мелочей, он вникал сам, головотяпства, дилетанства не терпел ни в одном деле. Он всегда жалел, что в юности ему не довелось выучиться, получить образования. Может, потому он так поощрял молодежь, стремившуюся к знаниям, потому так опекал гимназистов, семинаристов, студентов — независимо от национальности и вероисповедания.

Инженер Рза Рзаев рассказывает:

«Я тогда учился в гимназии. В 1919 году, в канун Новруз-байрама, мы собирали пожертвования в пользу бедных и осиротевших детей. Мне и трем гимназистам дали опечатанную шкатулку на замке, куда мы должны были собирать денежные взносы. Заглянув в несколько лавок, магазинов, деловых контор, мы направились к дому Гаджи Зейналабдина Тагиева. Сперва привратник не хотел пускать нас. Тогда я упросил его передать Гаджи, что к нему пришел внук Гаджи Алинаги, живущего в крепости. Вскоре нас впустили в приемную, а оттуда провели прямиком в кабинет самого Тагиева. Гаджи сидел в своем любимом кресле. Увидев меня, он спросил: «Это ты и есть внук Гаджи Алинаги?». Я утвердительно кивнул головой. Тагиев показал на жестяную шкатулку и спрашивает: «Сюда уже кто-нибудь кидал деньги?». «Да, Гаджи», — ответил я. Гаджи сказал: «Отнесите эту коробку в школу, а мне принесите пустую».

Мы быстро сбегали в гимназию и принесли пустую шкатулку. Гаджи опустил в нее один чек. Когда в школе отомкнули замок, оказалось, что Гаджи Зейналабдин пожертвовал в пользу бедных и сирот огромную по тем временам сумму в пять тысяч рублей.

Несколько человек встречают Гаджи на улице и начинают жаловаться: «Ай Гаджи, сколько уж дней как в городе ни одной свежей рыбы не найдешь. Помоги, ради аллаха». Гаджи отвечает: «Не беспокойтесь, скоро вас затошнит от запаха рыбы». На следующий день, велев запрячь фаэтон, он отправляется на один из своих рыбных промыслов. Управляющий докладывает ему, что в последние дни уловы весьма небогаты. Тогда Гаджи Зейналабдин берет свежевыловленную, еще живую рыбину, снимает с пальца дорогое бриллиантовое кольцо и, закрепив его проволокой на хвосте, отпускает рыбу обратно в Каспий.

Эта весть разносится по всем промыслам. На следующий день в море выходит невиданное количество лодок и баркасов. Каждому хочется выловить заветную рыбу и стать обладателем драгоценного кольца. Через два дня в городе от изобилия рыбы — шамайки, кутума, сазана, леща, осетрины, севрюги, лосося — повернуться было нельзя. Правда, окольцованную рыбу так никто и не поймал...

У Гаджи Зейналабдина был старинный топор, который служил ему верой и правдой, когда Тагиев еще работал каменщиком-строителем. Он подвесил этот топор на внутренней стене одного из своих двух огромных сейфов, напротив двери, чтобы всякий раз, открывая ее, видеть топор, вспоминать о превратностях судьбы и никогда не кичиться нажитым богатством...

Народный артист республики Сидги Рухулла рассказывал, что «когда Тагиев работал учеником каменщика, он подружился с помощником мастера по имени Мурад. Мурад был внимателен и ласков к тщедушному пареньку, помогал ему таскать тяжелую кадку с раствором, не перегружал работой. Мурад так и остался до конца дней каменщиком, а Тагиев сделался миллионщиком.

Однажды старинные приятели встретились и разговорились. Мурад спрашивает: ай Гаджи, это правда, что ты зараз можешь заработать 50 тысяч рублей?

Гаджи отвечает: «Уста[5] Мурад, через десять дней я отправляюсь в Париж. Собирайся, поедешь со мной». Мурад, поколебавшись, соглашается. Уж очень велико было искушение повидать заморские страны. В Париже они останавливаются в фешенебельной гостинице «Лувр». Уста Мураду кажется, что он видит чудесный сон. Вокруг парчовые занавеси, зеркала, позолота. Служащие гостиницы предупреждают малейшее их желание. Гаджи дарит всем коридорным и официанткам «Лувра» по комплекту богатой одежды. Это становится в Париже сенсацией. Завтракая в ресторане, Гаджи велит принести банку лучшей икры. Приносят железную пятифунтовую банку, на которой крупными буквами выведено: Г. 3. Тагиев. Уста Мурад восхищенно качает головой: это же надо, имя Гаджи известно всему миру.

Вечером к Тагиеву приходят трое господ и просят его не показываться на городском аукционе, который состоится завтра. Уезжайте, ради всего святого, из Парижа, а мы, де, переведем на ваш личный счет 100 тысяч рублей и представим соответствующие документы. Ваше появление на аукционе перевернет вверх дном все наши планы.

Гаджи соглашается. На следующий день, получив в банке чек на сто тысяч, Тагиев с уста Мурадом покидает Париж и направляется в Рим. «Видишь, уста Мурад, а ты не верил, что я могу зараз заработать пятьдесят тысяч. Сегодня мне ни за что, ни про что отвалили в два раза больше. Верно говорят: деньги к деньгам липнут...».

Через несколько лет после этого путешествия уста Мурад разорился. Старику жилось очень худо. Знавшие его посоветовали обратиться к Гаджи: он, мол непременно поможет. Тот долго не решался. Но однажды все же преодолел стеснение. Похожего на нищего старика долго не впускали в дом, пока он не пригрозил отправить Гаджи телеграмму. Тогда привратник нехотя доложил хозяину, что к нему просится каменщик Мурад. «Уста Мурад?! — воскликнул Тагие! Зовите его поскорей!». Привратник смущенно ответил, что старик одет — в грязные лохмотья и что такого нельзя впускать дворец.

Гаджи Зейналабдин велел отвести в баню и купить уста Мураду новую одежду. Вечером старые друзья сидели в кабинете миллионера Тагиева и беседовали по душам. Мурад рассказал о своих злоключениях и попросил помощи.

«Вот что, уста Мурад, устрою-ка я тебя в мануфактурную лавку, будешь хозяином».

«Аллах с тобой, Гаджи, — отмахив ся уста Мурад, — я с таким делом не справлюсь».

«Справишься, — смеется Гаджи. — Приказчики будут работать, а ты себе знай присматривай. Хозяином быть легче всего, тебе не дома строить...». На том и порешили.

Один русский инженер вспомин «Встретил я как-то Гаджи Зейналабдина Тагиева. Он недавно из Парижа вернулсяю Я его спрашиваю, каковы впечатления от заморских краев. А он отвечает: «А, киши» ехали мы по Парижу в фаэтоне, рядом со мной переводчик. Нам надо направо поворачивать, а извозчик поворотил коней налево. Ну, я его и ткнул легонько зонтиком в спину, а затем объясняю знаками, что нам в другую сторону. И вдруг, что бы вы думмали? Этот извозчик останавливает свой фаэтон прямо посередине проспекта, спрыгивает с козел и принимается что-то орать на всю улицу, оживленно при этом жестикулируя. Я поворачиваюсь к переводчику и прошу растолковать мне, что вызвало столь яростный гнев у почтенного парижанина. Переводчик объяснил мне, что фаэтонщика рассердил пренебрежительный жест зонтиком. Он посчитал это за оскорбление. Если тебе есть что сказать, говори на человеческом языке. И тут только я все понял. Понял и, честно говоря, устыдился. У нас-то простолюдина можно и тычком наградить, и оскорбить, а он поклонится и еще спасибо скажет... А там... И подумал я тогда: будь и у наших людей такая гордость, насколько бы мы ли счастливее.

Вы знаете, после этого разговора мое уважение к Тагиеву — этому неграмотному, за всю свою жизнь не прочитавшему и пяти строк старику, который едва мог говорить по-русски, — возросло во сто крат. Он делился со мной впечатлениями не от роскоши парижских гостиниц и ресторанов, сияния аристократических салонов и блеска театральных залов. Он говорил со мной о гордости, человеческом достоинстве и правах человека».

Художник Амир Гаджиев рассказывает, что Тагиев привез из Европы несколько полотен известных западных живописцев, которые он приобрел за большие деньги. Кроме того, по его заказу Айвазовский написал несколько картин, одна из них — композиция под названием «Босфор» (на русском она называлась «Принцевые острова»). В 1921 году она бесследно исчезла. Другой морской пейзаж — он называется «Корабль попавший в шторм» — находится в данное время в музее изобразительных иску имени Р. Мустафаева в Баку.

Учитель Алимамед Мустафаев рассказывал, что братья Оруджевы выставили в витрине своего магазина на Николаевской улице две небольшие картины. Одна изображала Биби-Эйбатскую мечеть, другая — «У родника» — свершение намаза неким пожилым мусульманином в лесу, у небольшого источника. Первая картина стоила пятьсот рублей, вторая — триста. Оба полотна нарисовал известный журналист и редактор Алибек Гусейнзаде. На одной из учительских вечеринок Габиббек Махмудбеков говорит: видать, плохи дела у Алибека, если он продает свои собственные картины. Давайте скинемся по червонцу и купим картину «У родника», а после бросим жребий. Кому повезет, тот и станет ее обладателем. Так и сделали. Произведение же, изображавшее мечеть, решил купить английский консул в Баку Мак Доннел. Он хотел увезти картину с собой в Лондон как память о Кавказе. Зайдя в магазин, он уплатил за картину и попросил приказчика прислать полотно завтра утром в крепость —там тогда помещалось английское консульство. Об этом в тот же вечер узнал Гаджи Зейналабдин Тагиев. Он отправил пятьсот рублей и попросил прислать картину к нему... «Только с одним условием: чтобы автор картины ничего не знал. Алибек Гусейнзаде — редактор газеты «Хаят» и журнала «Фиюзат», я плачу ему жалованье, от меня он денег не примет. Что же касается изображения Биби-Эйбатской мечети, то пусть картина лучше останется в Баку. Что англичанам до наших мечетей! Вон эмир Бухары, испросив дозволения у царя, построил в самом сердце Петербурга мусульманскую мечеть, да и мы, состоятельные люди Баку, ему в этом благородном деле содействие оказали. Или взять Муртуза Мухтарова: во Владикавказе соорудил превосходную мечеть с двумя минаретами. А мы позволяем, чтобы изображения наших святынь уплывали за границу. Нехорошо...».

Дочь Тагиева — Сара рассказывала:

«Папа давал нам в месяц пять рублей на мелкие расходы. Причем, завел для этого особую тетрадь: мы ходили в контору, расписывались и получали свои деньги. Видно, таким образом он приучал нас к порядку. Однажды прислуга повела меня, сестру Лейлу и брата Магомета на морскую прогулку. Мы сели на пароход «Або». Служанка разговаривала с капитаном, а мы прогуливались по палубе. Магомет, указав на стекло иллюминатора, сказал: «Видите, какое оно толстое. Его никто не сможет сломать». В меня вдруг вселился бес, и я заспорила: «А вот и сломаю». Поспорили на коробку шоколада. Подняв с палубы какую-то железную болванку, я что было силы запустила в иллюминатор. Окно, конечно же, разлетелось вдребезги. Капитан и служанка, испугавшись, подбежали к нам. Я стояла немного испуганная, но счастливая, что выиграла спор с братом. На следующий день меня вызвали в кабинет отца. «Кто сломал иллюминатор на «Або»? — нахмурившись, спросил он меня. «Я... Мы заспорили с Магометом...». «А кто вставит стекло?». Я пожала плечами: «Не знаю». Отец заворчал: «Ломать ты можешь, а вот кто будет расплачиваться за твою шалость, не знаешь». Я ответила, что стекло, вероятно, не так уж дорого стоит и что мы могли бы вставить его за свой счет. «Вот именно, — оживился отец, — твой месячный пай пойдет на ремонт иллюминатора. Брат и сестра получат, как обычно, по пять рублей, а ты нет. Иди в свою комнату».

«Отцу сообщили, что некий юноша, окончивший гимназию, пошел со своей невестой в театр, причем, девушка была без чадры. Местный гочу Бешир-бек пригрозился убить обоих. Отец пригласил к себе градоначальника и рассказал ему об этом деле, попросив защитить влюбленных. Градоначальник всыпал гочу по первое число и взял с него обязательство не трогать молодых людей».

Народный артист республики Сидги Рухулла рассказывал, что однажды всех актеров вызвал к себе Гаджи Зейналабдин Тагиев. «Я посылаю вас в Иран, — начал Тагиев, — сам шах Ирана просил об этом. Все расходы беру на себя. Да и о семьях ваших позабочусь, пока вы в Иране будете, чтобы они ни в чем не нуждались. Я заказал у французского портного каждому из вас по два костюма, идите и снимите мерки. Кроме того, получите у казначея деньги на туфли и нижнее платье. И нечего смущаться, я знаю, каковы у вас заработки. А там нам нельзя лицом в грязь ударить. Ведите себя достойно...».

Гаджи Зейналабдин Тагиев скончался 1 сентября 1924 года в возрасте 105 лет на своей мардакянской даче. 4 сентября его похоронили, в соответствии с собственным его завещанием, у ног известного бакинского ахунда — Моллы Абутураба.

Мирза Ахунд Абу Тураби был прогрессивным человеком своего времени. Он окончил высшую духовную школу в Багдаде, в совершенстве знал арабский, персидский, турецкий, русский языки. Выступал с многочисленными статьями на страницах азербайджанских газет и журналов, являлся автором книг по истории и философии религии, в частности, такого известного в мусульманском мире исследования, как «Причины раскола ислама», в котором он подверг резкой критике разделение верующих на суннитов и шиитов. Мирза Ахунд Абу Тураби был поборником просвещения, приветствовал любые прогрессивные начинания в этой области. По его инициативе в родном селении Амираджанах была открыта первая женская моллахана, а также первая русско-татарская светская школа, где он сам преподавал математику, географию, естественные науки. Гаджи Зейналабдин Тагиев очень уважал Ахунда Абутураба, прислушивался к его советам и наставлениям. А о его завещании есть несколько легенд. Одна из них гласит:

«Тагиев сам рассказывал, что ехал как-то в роскошной карете на свою дачу в Мардакя-ны. Настроение, мол, у меня самое веселое, дела идут преотлично. Вдруг вижу из окна: едет Ахунд Абутураб ага в своем стареньком фаэтоне. Я остановил карету, приказал извозчику пригласить Ахунда пересесть в мой экипаж. Едем мы с ним и мирно беседуем о том, о сем. Я спрашиваю: «Ага, как ты думаешь, богатство может выскользнуть у меня из рук?». Абутураб ага отвечает: «Гаджи, ты ездил в саму Мекку, совершил паломничество; тебе небезызвестны превратности судьбы. Если аллах пожелает, он в мгновение ока лишит тебя всего состояния. Так что больше думай о вечном...». Когда в двадцатые годы, после национализации моих фабрик, промыслов и дворцов, я переехал на постоянное местожительство в свою мар-дакянскую дачу, я вспомнил о словах незабвенного Абутураба аги и понял: то, что знал его мизинец, не знает и моя голова. Потому я и завещаю похоронить меня у его ног».

В похоронах Тагиева принимало участие множество людей. Газета «Бакинский рабочий» поместила следующее объявление:

«Кончина 3. А. Тагиева. 1 сентября скончался в Мардакянах от воспаления легких на 105 году жизни Зейнал Абдин Тагиев. Покойный был известен как один из крупных промышленников и финансистов и большой филантроп». После установления Советской власти в Азербайджане, почтенному старцу, так много сделавшему для родного города, предложили самому выбрать любое место, где бы он хотел жить. Гаджи остановился на своем любимом доме в Мардакянах, где и прожил остаток своих дней.

В свое время на месте захоронения Ахунда Абутураба Муртуз Мухтаров воздвиг красивый мавзолей. Однако впоследствии могила Тагиева, 6ыла разрушена, мавзолей пришел в запустение.

Даже при беглом обзоре дореволюционной печати становится ясным, сколь великое множество добрых и благородных дел совершил Гаджи Зейналабдин Тагиев при жизни. Он протягивал руку помощи не только своим соплеменникам и согражданам. Он помогал интеллигенции в Иране и Индии, Египте и Турции. Когда, к примеру, газета «Хаблул метин», выходящая в Индии, из-за материальных затруднений была вынуждена приостановить свое издание, Тагиев помог ей встать на ноги, ссудив значительную сумму.

Назову лишь некоторые суммы его пожертвований с благотворительными целями из того огромного списка, что мне известен:

на здание мусульманского благотворительного общества в Петербурге — 11 тысяч рублей; на обучение и воспитание армянских детей-сирот — 3 тысячи рублей; для женской русской школы «Святая Нина» — 5 тысяч рублей; на ремонт мечетей Кавказа и Дагестана — 5 тысяч рублей; для ограждения и благоустройства бакинского кладбища — 5 тысяч рублей; на ремонт Астраханской мечети - 5 тысяч рублей; в помощь школе «Саадат» — 5 тысяч рублей; на строительство здания медресе в Тегеране — 55 тысяч рублей, для ремонта школы «Сафа» — 500 рублей; для детей-сирот, для больных женщин и вдов — 8 тысяч 500 рублей; для коммерческого училища, для обучения мусульманских ребятишек — 50 тысяч рублей и т. д. и т. п. И это лишь незначительная часть его пожертвований. Нариман Нариманов еще в 1900 году написал брошюру, посвященную жизни, деятельности Гаджи Зейналабдина Тагиева и его заслугам перед отечеством, где особо отмечал, что «доблестный Гаджи израсходовал на благо нации и своего народа более миллиона рублей»[6].

18. АГА МУСА НАГИЕВ

Одним из известных бакинских миллионеров был АГА МУСА НАГИЕВ. В отличие от Тагиева, это был беспощадный, жестокий эксплуататор, к тому же, очень скупой, прижимистый. Этот никогда не бросал денег «на ветер». Его состояние было ничуть не меньше тагиевского, скорее наоборот. В последние предреволюционные годы капитал Гаджи Зейналабдина равнялся от силы пяти-шести миллионам, тогда как состояние Мусы Нагиева оценивалось в семьдесят миллионов золотых рублей. При упоминании имени Ага Мусы вспоминается бальзаковский Гобсек. Это своеобразный восточный вариант западного капиталиста-стяжателя... Миллионер Ага Муса был довольно оригинальной, даже «легендарной» личностью. Несмотря на то, что на деньги Нагиева в центре города возвысилось величественное здание мусульманского благотворительного общества «Исмаилийе», несмотря на то. что он взял на себя завершение строительства бакинского реального училища и отстроил третий этаж, а на городской окраине возвел здание городской лечебницы (сейчас больница имени Семашко), несмотря на то, что Ага Муса пожертвовал значительную сумму на сооружение бакинского водопровода, — в народе за ним прочно закрепилось прозвище «хасис» («скупой»).

Ага Муса вступил в религиозно-политическую секту «бехаи». На главном фасаде «Исмаилийе», на самом верху, он водрузил огромный портрет-памятник основателя течения шейха Бехауллы, высеченный из гранита. Под ним, в одном из круглых окон, стояла мраморная скульптура сына Нагиева — Исмаила.

Ага Муса родился в Баладжарах, в очень бедной семье. Его отец Наги продавал саман, брат до конца жизни работал банщиком.

Сам Ага Муса в молодости исходил бакинские улицы с паланом за спиной — работал носильщико-амбалом. Благодаря нефти и природной деловой хватке он стал миллионером. Понастроил и понакупил в Баку много домов. Нагиев был владельцем около сотни зданий и десятка кораблей.

Долгое время Ага Муса проживал в Форштадте, в двухэтажном доме на углу Спасской и Гимназической улиц — позади Касум-бековской мечети. У дома горел фонарь, который называли «Каменным». В этот каменный фонарь были вставлены голубые, красные, зеленые, бирюзовые стекла: по вечерам квартал сиял разноцветными огнями. Возле «Каменного фонаря» постоянно толпились ребятишки, зачарованно глядя на «волшебные» стекла. Правда, сам Ага Муса не особенно жаловал всякие излишества, роскошь и прочее. Избегал лишних трат.

В конце концов по настоянию Гаджи Зейналабдина Тагиева он снял квартиру в доме Сеида Мирбабаева, который тот купил у купца Арамяна. Квартира Нагиева находилась в бельэтаже и считалась лучшей во всем доме.

У Нагиева был личный цирюльник по имени Исхак Караханов, который каждую неделю наведывался в дом к миллионеру, — подправлял волосы на голове, стриг бороду. Однажды, застав хозяина в добром расположении духа, он указал на богатый ковер, что лежал на полу, и попросил: «Хозяин, ты — человек состоятельный, а мне такого ковра нипочем не купить. Подари его мне». Ага Муса с невиданной щедростью поручает своему управляющему купить точно такой ковер и отправить в дом Караханова. Об этом случае после долго говорили, как о сенсации. Гораздо более характерен для него следующий эпизод: как-то на Каспии поднялся сильный шторм, не один корабль получил повреждения или пошел ко дну. Капитан одного из кораблей Нагиева сумел благополучно доставить грузы и корабль а бухту. Приходит он к хозяину и, радостный, докладывает: так, мол, и так, я дал обещание зарезать жертвенного барана, разреши... Ага Муса насупился и давай отчитывать старого морского «волка», словно мальчишку:

«Очень даже напрасно, отец мой, если тебе так приспичило, дал бы обет поститься целую неделю или, еще того лучше — во время следующего рейса питаться на корабле не за счет хозяина, а за свой собственный». Так и не дал нескольких рублей на покупку жертвенного барана, хотя капитан спас товар на десятки тысяч рублей.

Став миллионером и отстроившись, Ага Муса перевез жену-мусульманку и детей в красивый особняк на углу Торговой и Мариинской . А сам со второй женой — грузинкой по национальности — переехал в величественное здание из трех этажей, располагавшееся на углу Красноводской и Каменистой улиц. Внешний вид здания, богатство архитектурных украшений, орнамента, резьбы, великолепные окна, двери, балконы издалека привлекали внимание прохожих. Здесь уже Ага Муса явно не жалел средств, стремясь превзойти соседей. Купол на крыше, развевающийся штандарт были видны отовсюду. Перед домом находилась небольшая площадка с цветником, именуемая багировским садиком. Таким же великолепием отличалось внутреннее убранство дворца, с его богатыми барельефами, горельефами, лепкой и позолотой на стенах, на потолке. В комнатах, залах — паркет всех мыслимых и немыслимых форм, зеркала — выписаны из Италии, мебель — из Франции. Нагиев обожал свою вторую жену и старался всячески угодить ей. На меджлисах, представляя грузинку-красавицу, он говорил по-русски: «Наш жена...» Шутники исподтишка подтрунивали над ним: «Ну и что же, Николай II вместо «я» всегда говорит «мы». Вместо «Я и Россия» он говорит «Мы и Россия». Так и наш Ага Муса. Хочет быть не хуже царя. «Иногда Ага Муса звал свою жену запросто — «мой Амалия».

Как-то Манташев во время дружеского застолья с гордостью сказал, что в Париже в его честь устроил торжественный раут сам Пуанкаре.

Ага Муса спрашивает: «А сколько у этого Раута Пуанкаре буровых!»

«Раут — это не имя, это значит торжественный обед, меджлис. А Пуанкаре нефтью не занимается, — объясняет Манташев. — Он является президентом Франции, управляющим, если хочешь...»

«Э, подумаешь — управляющий! — скривил губы Ага Муса. — У меня на каждом промысле по управляющему. Я ни в жисть в гости к ним не пойду. Кто такой управляющий, чтобы я оказал ему эту честь!»

Когда у Ага Мусы спрашивали, как идут его дела, он, как правило, отвечал весьма неопределенно: «Дела, как у Нобеля, — дымоход широк, да короток, так что больше дыма, чем жара...» Все свои дела он держал в строгом секрете: нипочем не скажет, сколько нефти добывают на его промыслах, есть у него закрытые фонтаны или нет, какое количество нефти скопилось в амбарах и резервуарах. Или назовет такие цифры, что и непосвященному понятно — цифры в десять раз меньше истинных. Купит какую-нибудь вещь за копейку, а продать старается за рубль. Смешно сказать: даже на себя денег жалел. За фунт хны или басмы для бороды и волос не давал более пятака: я, мол, в 1870-м году по такой цене покупал. Бакалейщики, зная его нрав, старались сбыть Нагиеву хну похуже, разбавляя ее обыкновенной краской.

Приезжает как-то Ага Муса на промысел. Глядит, возле недостроенного здания конторы сидят каменщики, чернорабочие и обедают. Развели из ненужных досок костер, греются. Подрядчик свернул папиросу и прикурил от спички. Ага Муса говорит ему:

«Сынок, ты мне более не нужен, можешь завтра получить расчет». Тот растерялся: «Почему, Ага Муса!» Миллионщик отвечает: «Перед тобой вона какой кострище горит, а ты папиросу спичкой раскуриваешь. Тот, кто своего добра не жалеет, чужое-то тем более разорит».

...Однажды жены миллионеров собрались в «Исмаилийе» на благотворительный бал. Каждая постаралась одеться побогаче, понавесить на себя побольше драгоценностей, чтобы затмить своим блеском остальных. Инженер, побывавший на том благотворительном вечере, рассказывал, что сперва мужчины (между собой, конечно) выбрали царицей бала осетинку Лизу — супругу миллионера Муртуза Мухтарова. Она появилась на вечере дважды: в разных нарядах и разных комплектах драгоценностей. Сначала ослепила всех диадемой, ожерельем, кольцами, браслетами, серьгами и поясом из крупных бриллиантов, а затем сменила комплект гарнитуром из огромных миндалевидных изумрудов. Каждый комплект драгоценностей весил не менее 700 каратов. Однако когда в зал вошла жена Ага Мусы, все зачарованно замерли. Она была усыпана изумрудами в форме цветов, птиц, бабочек и пр. Волосы грузинки искрились бриллиантами, а на ногах красовались золотые башмачки. Долго потом шли в городе разговоры об этом вечере.

Здесь следует сделать небольшое отступление. Старый финансист, всю жизнь проработавший в бакинских банках, лично знавший деловых людей того времени, знакомый со многими миллионерами-нефтепромышленниками, рассказывал, что богатей не держали дома своих драгоценных безделушек. Для этого в городских банках заводили специальные сейфы. «Я, например, работал в Волго-Камском банке. Так там из 300 сейфов 70 или 80 предназначались для хранения фамильных драгоценностей. Кроме того, когда тот или иной богатей заказывал ювелиру драгоценную безделушку, одновременно с оригиналом изготавливалась фальшивая копия — точно такого же размера и формы. Подделки бывали столь искусны, что решительно ничем не отличались от настоящих драгоценностей. Золото, бриллианты, изумруды хранились в сейфах, а подделки надевали на свадьбы, в театры и на балы. Конечно, об этом никто не знал. В остальных 200—230-ти сейфах лежали ценные акции, купчие крепости на фабрики и заводы, движимое и недвижимое имущество».

Я не смог сдержать своего любопытства:

«Куда же подевалось все это золото, платина и бриллианты! Где сейчас это богатство!»

Финансист хитро улыбнулся: «Переварилось в желудке пролетариата...»

«Как переварилось!!» — оторопел я.

«А очень просто, — с усмешкой отозвался ушлый старик. — Все эти бриллианты и изумруды, все эти бесценные произведения искусства продали иранским купцам за муку, зерно, ячмень, лобио, горох, кишмиш и прочие продукты, которыми накормили народ...»

Я подавленно молчал. «Неужели не было другого выхода».

«Тогда создали специальные комиссии, они опечатали сейфы во всех банках, а затем принялись за подсчеты. Все, до последнего карата, расписали, занесли в тетрадки, составили каталоги. То же самое проделали с вещами буржуев и купцов — мебельными гарнитурами, зеркалами, сервизами и прочим.

Тогда в России был страшный голод, да и у нас люди бедствовали. Вот и поменяли те богатства неисчислимые на продукты, скот, птицу и тем немного накормили людей».

...Управляющий делами нефтепромышленника Манташева — Григорий Александрович Казарбеков — рассказывал, что в 1908 году распространился по городу слух, будто бы Ага Муса задумал строить в Баку сразу восемь особняков. Четыре из них на Телефонной, один на Каспийской улице, пятое здание на углу Торговой и Мариинской, шестое — неподалеку от оперного театра, семиэтажное здание гостиницы «Новая Европа» по Горчаковской улице (сейчас офис компании «Лукойл»), восьмое — на городской окраине (больница имени Семашко)...

Подряд на строительство домов он отдал Гаджи Касумову. Азербайджанские миллионеры часто давали ему подряды на сооружение своих особняков и доходных домов. У самого Гаджи Касумова в городе также было несколько больших зданий.

Один из недоброжелателей Касумова пришел к Нагиеву и доложил ему, что подрядчик не чист на руку. За счет твоих домов строит себе четырехэтажный дворец на Станиславской улице — напротив бакинской технической школы. Ага Муса рассмеялся: «Эх, отец мой, наивный ты человек! У меня никто ничего не сможет украсть. Гаджи строит свой дом за счет людей, у которых покупает материалы. На те деньги, что предназначены для строительства восьми зданий, он покупает материалы для девяти домов. Сверх восьми кирпичей еще один кирпичик, сверх восьми гвоздей еще один гвоздик... Я ведь проверяю цену каждой досточки, каждого гвоздика, которые идут на строительство моих домов. И это прекрасно знают все подрядчики. А что там ему удается урвать, — сие меня не касается...»

У самого Гаджи Касумова рядом с деловой конторой находились большие магазины, торгующие строительными материалами. Сюда завозили товар со всего света. Другой магазин Касумова был на первом этаже здания, расположенного напротив технической школы; над входом красовалась гигантская вывеска: «Пол — Паркет».

Григорий Александрович Казарбеков рассказывал: «Манташев поручил мне появляться от его имени на всех мусульманских меджлисах и благотворительных собраниях, особенно тех, что были связаны с именем Гаджи Зейналабдина Тагиева, и не жалеть там денег. Однажды я получил пригласительный билет на очередное собрание мусульманского благотворительного общества. Положил в один карман сюртука сотенный билет, в другой — целую пачку ассигнаций на 800 рублей и отправился. Войдя в фойе, я остановился как вкопанный. Прямо ко мне на встречу шла ослепительная красавица в роскошном наряде. Это была жена Гаджи Зейналабдина — Сона-ханум — прославившаяся своей красотой и щедростью. Она весьма активно участвовала в делах благотворительного общества. Ее сопровождали две юные девушки, в руках у которых находились подносы. На одном — шелковые ленты, на другом — деньги... Соиа-ханум взяла с первого подноса ленту и прикрепила мне на грудь, ее ласковый взор околдовал меня. Я невольно протянул руку в карман, вытащил деньги и, сунув их в пригласительный билет, бросил на поднос. В это время в фойе вошел Ага Муса Нагиев. Сона-ханум, подобно лебедю, заскользила ему навстречу. Девушки прикололи на грудь миллионеру шелковую ленточку. Он извлек из кармана зеленую трехрублевку и нехотя бросил на поднос. Сона-ханум улыбнулась и сказала: «Ага Муса, только что твой сын Ага Исмаил бросил на поднос сто рублей, а вот ты...» Ага Муса скороговоркой перебил ханум: «Матушка моя, ему что, он ведь мой сын, сын миллионщика Нагиева... Сона-ханум, а я чей сын! Сын бедного баладжарского крестьянина Наги, продавца самана. То-то же...»

«Выйдя из «Исмаилийе», — рассказывал далее Казарбеков, — я обнаружил, что вместо сотенной, приготовленной для пожертвования, я бросил на поднос всю пачку ассигнаций. Вот как умели «выуживать» деньги дамы-благотворительницы».

О необычайной скупости Ага Мусы по городу ходили легенды. Собирали как-то пожертвования в пользу азербайджанских студентов, обучающихся в вузах России. Зашли к Нагиеву. Тот опять протягивает трешницу. Ему с укором говорят, мол, Тагиев дал 200 рублей. Ага Муса отвечает, ничуть не смутившись:

«Гаджи — человек богатый, он-то, конечно, даст. Мог бы дать и больше. А я, отец мой, бедный старик. Какой с меня спрос!»

Красивое здание, именуемое «Зимним клубом», и примыкавшая к нему гостиница «Астория» тоже принадлежали Нагиеву. Большие они ему барыши приносили. Оба здания он сдавал в аренду некоему грузину.

Частенько наведывался Нагиев в казино, хотя сам никогда не играл. У него здесь даже было свое особое кресло, в которое, кроме него, никто не смел садиться. Сидел он себе тихонько и благодушно наблюдал за игроками. Порой подремывал. Стоило какому-нибудь несчастному проиграться в пух и прах, как он бросался перед Ага Мусой чуть ли не на колени и принимался умолять о ссуде. Ага Муса невозмутимо диктовал свои, по обыкновению, грабительские условия. Сопротивляться было бесполезно: своих решений Нагиев не менял никогда. Таким путем десятки тысяч рублей золотом, нефтеносные участки, промысла и заводы, дома и корабли переходили к миллионеру. А одураченный игрок нередко пускал себе пулю в лоб.

Нередко миллионеры, нефтепромышленники, коммерсанты собирались вместе на каком-нибудь меджлисе. Каждый сидел строго на своем месте — в соответствии с положением в деловом мире и накопленным состоянием. Маклеры, дельцы, подрядчики теснились по углам, с краю центрального стола сидели заводчики и фабриканты, ну, а миллионеры-нефтепромышленники восседали в самом центре. Стол на этих меджлисах походил на .экономическую карту. Причем, карта эта год от года изменялась. Сегодня, глядишь, какой-нибудь маклер жмется в углу, а завтра сидит во главе пиршества и все ему в рот смотрят. И, напротив, личность самая уважаемая превращалась в жалкое существо, с которым даже здороваться переставали. Постоянно на одних и тех же местах сидели человек десять-пятнадцать. Эти люди были неподвластны никаким ветрам.

Во время пиршеств дельцы, магнаты и банкиры говорили о ценах на нефть, о курсе акций, о положении на мировом рынке сбыта, стремясь выведать один у другого его планы и намерения.

Люди, находящиеся на грани банкротства, жаждали заручиться векселями и гарантийными бумагами от миллионеров, дабы получить ссуду в банке. Обращались по этому поводу и к Ага Мусе Нагиеву. Иной нарочно перед этим предложит перекинуться в картишки или кости, проиграет Ага Мусе рублей эдак пять-шесть, чтобы умилостивить старика, а затем излагает свою просьбу. Или ведет его в ресторан. Однако Нагиева было трудно провести, все эти уловки на него не действовали. Тем, кто просил у него в долг, от отвечал:

«Я в финансовых делах не разбираюсь. Всем этим ведает мой главный управляющий Фатулла-бек... К нему и обращайтесь...»

Даже городские нищие не протягивали к нему руку за милостыней — знали, что бесполезно.

К 1914-му году у Мусы Нагиева было семьдесят миллионов рублей золотом. А все наследство целиком оценивалось намного выше. В 1919-м году наследники Нагиева подали в суд на раздел наследства. Дело слушалось в суде три раза. Дело в том, что духовное управление потребовало передать десятую часть состояния Нагиева мечетям в связи с тем, что он являлся шиитом. По этому поводу «святые отцы» даже представили официальные документы. Обеспокоенные притязаниями духовного управления, наследники представили встречные доказательства того, что Ага Муса принадлежал к течению «бехаи» и однажды, выступая свидетелем на суде, отказался положить руку на Коран, поклявшись на книге шейха Бехауллы. Именно поэтому на его похороны, когда тело выносили из мечети, пришло мало людей.

К месту заметим, что в Баку было немало приверженцев учения «бехаистов». Они даже построили специальную мечеть без минарета. Она находилась на Чадровой (Мирза-ага Алиева). Сводчатые двери и большие окна выкрашены в голубой цвет. Застекленная веранда со двора также окрашена в голубой. Этот цвет выбрали руководители секты «бехаи». На главных воротах с улицы высечен горельеф какого-то святого старца, погруженного в раздумья. По всей видимости, это каменный портрет самого шейха Бехауллы.

Бехаисты проповедовали бессмертие души и тела. Поразительно, что они сумели внушить идею бессмертия даже такому хитрому, осторожному и трезвому человеку, как Ага Муса Нагиее. Он искренне верил в то, что никогда не умрет. Однажды, будучи в гостях у Тагиева, он вышел на балкон, позвал Гаджи и, указав на здание гостиницы «Новая Европа» (оно было тогда самым высоким в городе), сказал: «Зейналабдин, если бы я был смертен, я бы ни за что не отстроил этакую махину, не потратил бы столько денег. Но я не умру».

В некоторых мусульманских странах бехаисты подвергались преследованиям за свои убеждения и проповеди. Шах Ирана приказал повесить на главных площадях столицы самых заядлых членов секты, чтобы доказать, что бехаисты — такие же смертные, как и все остальные.

По законам секты «бехаи», наследство умершего достается жене, детям, внукам, родственникам, а одна двадцатая часть — идет на нужды просвещения. В конце концов, суд признал законными наследниками Нагиева его двух жен — мусульманку и грузинку.

...Про «чудачества» Ага Мусы рассказывали множество забавных историй. Например, он придумал оригинальный способ расплачиваться со своими служащими на промыслах, кораблях, с управляющими доходных домов и земельных владений. На стене в конторе висело по два мешка для каждого промысла, корабля или землевладения: мешок прихода и мешок расхода. Управляющий промыслом или доходным домом, капитан корабля приходили в контору, брали деньги из мешка расхода и уходили. Зачастую оказывалось, что в мешке нет денег, и тогда они обращались к Нагиеву.

«Отец мой, — пожимал плечами Ага Муса, — значит, вы ничего не прибавили в торбу прихода. Потому торба расхода пуста. Я не могу платить деньги задарма. Приносите доход, тогда и получайте свое жалованье».

Однажды Мусе Нагиеву сообщили, что в Зангезуре продают богатый медный промысел и посоветовали приобрести его. Ага Муса спрашивает: «Медь, как нефть, — бьет фонтаном!» Собеседник удивленно отвечает:

«Аллах с тобой, Ага Муса, разве медь может бить фонтаном. Конечно, нет». Ага Муса отвечает: «В таком случае мне этот промысел без надобности. Я люблю фонтан. Какую такую медь можно найти под землей, в кромешной тьме!»

Нагиева дважды похищали с целью получить за него богатый выкуп. Однажды его силком сунули в фаэтон, завязали глаза и, доставив в какую-то лачугу, потребовали десять тысяч рублей. Ага Муса, не растерявшись, отвечает: «Тысячу рублей и ни копейки больше». Ему пригрозили смертью, но он лишь рассмеялся: «Отец мой, можешь меня убить, но тогда ты не получишь и эту тысячу». Завидной силой воли надо было обладать, чтобы спорить с грабителями перед лицом смерти. Его три дня держали в этой лачуге — кормили, поили, уговаривали, угрожали, но так и не смогли «выжать» более тысячи. С тем и отпустили.

Правда, второй раз нашла коса на камень. Украли его в конце декабря 1908-го года. Он любил рассказывать о том, как его похитили: «Наняли мы с Баба Самандароглы фаэтон и приехали ко мне домой, туда, где багировский сквер. Я спустился с фаэтона первым (по всей видимости, чтобы не платить фаэтонщику за проезд), а Баба задержался, чтобы расплатиться с извозчиком. Стал подниматься наверх по лестнице и вдруг, откуда ни возьмись, окружают меня четыре дюжих детины с револьверами в руках. Ни звука, говорят. Если пикнешь, пристрелим на месте! Пришлось подчиниться. А что ты станешь делать, отец мой, когда на тебя четыре револьвера направлены! В общем, пошел я к выходу, а тут нам Баба навстречу. Они и его зацапали. Вышли на улицу. Смотрю: два фаэтона подъезжают. У них всё заранее было устроено. Подтолкнули они нас к фаэтону, двое сели напротив нас, а двое в следующий фаэтон. И поехали мы в сторону Большой Морской. Разбойники выразительно на револьверы показывают, мол, если вздумаете звать на помощь, устроите переполох, вам не поздоровится. Едем мы себе, значит, тихо-мирно, проехали по Большой Морской, свернули на Торговую, затем на Колубятинскую и оттуда на Воронцовскую. По пути знакомых встречаем, они нам рукой машут, папахи снимают, я в ответ улыбаюсь как ни в чем не бывало. Смех и грех!

Возле бани «Фантазия» фаэтоны остановились. К четырем молодчикам присоединились еще четверо мужчин. Посовещались они о чем-то, а затем приказали фаэтонщику трогать. Через некоторое время ссадили Бабу и велели идти прямо домой, никому ничего не говорить. Иначе, говорят, мы тебя из-под земли найдем. Меня тоже высадили и долго вели по Шемахинской улице, а затем по кривым окраинным улочкам города. Видимо, следы запутывали. Короче говоря, пришли мы в «Извозчичью» слободу. Это неподалеку от Кишлов.

Через несколько часов меня хватились искать, подняли на ноги полицию. Допрашивают Бабу, а он ничего толком объяснить не может. Баба ведь — человек приезжий, и улицы Баку хорошо не знает. Полицмейстер снарядил на мои поиски сотню казаков. Да еще несколько десятков конных городовых.

А меня, тем временем, привели в какую-то чайхану, посадили у самовара, принялись потчевать чаем с шор-гогалами. Я от угощения не отказался, потому как был голоден.

Они себе кушают, смеются, шутят. На меня внимания не обращают. Вдруг кто-то говорит, что Извозчичья слободка и Кишлы окружены конными казаками и городовыми. Мои грабители пропустили это известие мимо ушей. Сидят себе и зубоскалят попрежнему. Честно говоря, мне они даже понравились. Двое были мусульманами, двое армянами, остальные — русские и грузины. Главарь шайки — коренастый крепыш — грузин. Брюнет с редкими оспинками на лице. Хорошо по-нашему разговаривал. Правда, он все больше молчал. Остальные его побаивались. Уж очень грозным был его взгляд. Поглядел он на меня и говорит неторопливо: «Ага Муса, ешь-пей, веселись, бог знает, кто до завтра в живых останется».

В общем, поели они, попили чаю, наговорились вдоволь. Грузин вдруг сказал:

«Ну все, хватит! —и поднялся из-за стола. — Пошли!» Вышли мы из чайханы, сели в фаэтон. Вдали на лошадях гарцевали казаки, обшаривая слободку.

Когда мы свернули на проселочную дорогу, навстречу нам вышли околоточный и городовой. Они замедлили шаги. Грузин многозначительно посмотрел на них. Они опустили головы и отправились дальше. Темнело...»

На этом месте Муса Нагиев обрывал свой рассказ. И сколько его ни пытали, что было дальше, он, качая головой, отвечал: «После доскажу...»

О похищении Нагиева и его освобождении по городу гуляли самые различные слухи. Будто бы между грабителями и главным управляющим Ага Мусы долго шли переговоры, в которых принимал участие сам Гаджи Зейналабдин Тагиев. Сторговались на 100.000 рублей.

В апреле 1909-го года в газете «Бакинец» появилась заметка о том, что к делу похищения миллионера Нагиева приложил руку бывший заместитель бакинского градоначальника, ныне заместитель военного губернатора города Батума Т. П. Шубинский, который именно из-за этого спешно покинул Баку и устроился на службу в Батуме. Называли даже точную сумму, полученную Шубинским от грабителей, —26 тысяч рублей.

В другой корреспонденции сообщалось следующее: «Среди населения распространились слухи об аресте бывшего заместителя бакинского градоначальника, а ныне заместителя военного губернатора Батума Шубинского.

Рассказывают, что наместник Кавказа, вызвав к себе полковника Шубинского, лично сорвал с него все ордена и, обвинив его в том, что он соучастник похищения Мусы Нагиева, заключил под стражу».

Слухи ширились, обрастали всевозможными небылицами. Появлялись многочисленные «свидетели», которые все видели своими глазами. Договорились даже до того, будто бы похищенный миллионер все это время просидел в подземелье градоначальства.

Впоследствии Муса Нагиев признался, что после долгого блуждания на фаэтоне по ночному городу, его в самом деле сунули в какое-то подземелье. Правда, подземелье это было увешано коврами, состояло из нескольких комнат, было обставлено европейской мебелью и пр... Заводили граммофон, кормили вкусно. Так что он на грабителей не в претензии.

Как бы там ни было, получив огромный выкуп в сто тысяч рублей, члены разбойной шайки доставили Ага Мусу прямиком в дом Гаджи Зейналабдина Тагиева, где и окончились его злоключения...

После этого случая Нагиев сделался еще скупее. Выжимал из своих рабочих все, что мог, а платил копейки.

Как-то забил на одном из его Биби-Эйбатских промыслов нефтяной фонтан. Ага Муса взмолился: «Ребятки, дорогие, вызволите из беды, перекройте вы его глотку. Ведь если пожар начнется, мы все вылетим в трубу. А сколько нефти задарма пропадает! Вон уже соседи поставили насос и качают нашу нефть в свои амбары. Я вас одарю, родные мои».

В общем, навалились всем миром и усмирили фонтан. А после потребовали у хозяина обещанной награды. Нагиев сразу же стушевался: «Батюшки мои, ребятушки, да откуда же мне взять! Вы же сами свидетели, сколько нефти даром пропало...» На следующий день на промысел случайно заехал сын Мусы — Ага Исмаил. Рабочие пожаловались ему, что Нагиев не выполнил обещания. Ага Исмаил велел привезти две арбы сахарных головок и раздал каждому рабочему по головке да по пять рублей. В это время заявляется Нагиев-старший. Узнав, что здесь происходит, он ринулся вперед с криком: «Батюшка, а где мой пай! Когда с фонтаном сражались, я едва на том свете не побывал. Мне тоже подарок полагается...»

Несмотря на то, что Нагиева прозвали в народе скупым, он иногда делал довольно крупные пожертвования на дела просвещения. Так, взяв шефство над бакинской реальной школой, он платил за содержание двадцати пяти мусульманских ребятишек в подготовительных классах. В результате, за короткий срок число учеников-мусульман составило 50%.

...Все скважины на Биби-Эйбатских промыслах Ага Мусы давали много нефти. Это свидетельствовало о том, что под водами залива также находятся богатейшие нефтяные месторождения. Когда городская управа приступила к торгам нефтеносных земель, находящихся под водой, началось настоящее столпотворение. В то время как пуд нефти стоил двадцать копеек, нефтепромышленники приносили письменное обязательство заплатить в казну за 100.000 пудов нефти 300.000 рублей, то есть три рубля за пуд. А брали они на себя подобные обязательства потому, что стремились любой ценой завладеть участками, которые таили в себе миллионы тонн нефти и которые окупили бы самые дорогие затраты.

Купив землю, хозяин сразу же принимался бурить скважину, ревниво поглядывая на участок соседа: а ну, как тот опередит его! Задабривали буровых мастеров, подкупали управляющих соседними промыслами, чтобы выведать, как ведет себя нефтяной пласт, на какой глубине залегает, чем они бурят, и т. д. Чтобы не выпускать из рук нефтеносные участки, хозяева были готовы часто платить штрафы в казну.

Нафталан в Биби-Эйбате был весь пропитан нефтью, на воде вскипали пузырьки газа. Местные жители, отъехав от берега на лодках, собирали нефть в ведра, наполняли бочки и везли на продажу. Порой молодежь, чтобы развлечься, поджигала бумагу или какую-либо ветошь и бросала ее в залив, туда, где пузырился газ. В море вспыхивал огненный столб. В праздник Новруз-байрама, в выходные дни да еще в честь именитых гостей нередко устраивали подобные фейерверки. Известный французский писатель Александр Дюма, будучи в Баку, имел удовольствие наблюдать эту иллюминацию:

«Матрос взял в обе руки по пучку пакли, зажег его от фонаря и бросил в море. В ту же самую минуту на пространстве в четверть версты море вокруг нас воспламенилось.

Воображаю, какой страх напал бы на новичка, который, проходя этим местом, зажег сигарету бумажкой и, бросив эту бумажку в море, увидел, что море разгорелось, как огромная пуншевая чаша... Мы плавали буквально посреди пламени.

К счастью, это чудно-золотистого цвета пламя походило на пламя спирта, и мы едва чувствовали его приятную теплоту. Успокоившись, мы могли смотреть еще с большим вниманием на это фантастическое зрелище.

Море горело островками, более или менее обширными; некоторые были шириной в круглый стол на двенадцать приборов, другие величиной с тюльерийский бассейн.

Мы плавали в проливах, хотя иногда гребцы, по приказанию капитана, перевозили нас по этим горящим островкам. Это было, конечно, самое любопытное и самое магическое зрелище, какое только можно себе представить, и какого, я думаю, не найдешь нигде, разве только в этом уголке света.

Мы провели бы здесь всю ночь, если б не заметили, что волны и ветер стали постепенно усиливаться. Сначала погасли маленькие острова, потом средние и наконец большие...

— Пора, — сказал капитан, — возвращаться в Баку, а то, пожалуй, нам придется отыскивать на дне моря причины загадочного явления на его поверхности.

Мы стали удаляться. Вскоре сильный северный ветер увлек наше судно от мечети Фатьмы. Но руки наших гребцов преодолели силу ветра, как он преодолел силу огня и погасил его...

Когда мы приблизились к порту, один из наших матросов зажег факел. По этому сигналу шхуна капитана Фрейганга покрылась иллюминацией. Это было сигналом, к тому же, для всех военных судов, стоявших на якоре в Бакинском порту. Они тотчас же осветились, и мы прошли сквозь настоящий лес факелов...

Нет сомнения, что самый богатый владыка в целом свете, за исключением императора Александра Второго, не в состоянии устроить в своем государстве такой исключительный, необычный вечер, какой был дан нам, простым артистам. Да, действительно, искусство есть царь над императорами и император над царями».[7]

По городу вдруг разнеслась весть, что нефтепромышленники решили осушить Нафталан и заложить здесь промысла. Об этом было послано прошение самому царю в Петербург. Вначале прошение отвергли, но затем, после обжалования в сенат, нефтяные магнаты добились своего и создали товарищество по осушению Нафталана. Одним из пайщиков был Ага Муса Нагиев.

Объявили международный конкурс на лучший проект по осушению залива. В конкурсе приняли участие более тридцати инженеров и ученых из Америки, Германии, Франции, Голландии, ну и, конечно, России. Прислали свой проект инженеры, которые проектировали знаменитый Суэцкий канал, соединивший Африку и Азию. Предложения были самые различные. В конце концов решили возвести плотину и отделить Нафталанский залив от Каспия, а воду откачать насосами, заполнив гигантскую впадину землей. В начале нынешнего столетия приступили к работе. Корабли должны перевезти миллион кубометров земли и камней. Осушение продолжалось до 1917-го года. Выполнили до 70% работ. Прерванное строительство продолжили в 1921-м году. Руководил работами по осушению польский инженер Потоцкий. Это был весьма талантливый инженер, который умело вел дело, несмотря на свою слепоту. Осушенную местность назвали «Бухтой Ильича». В 1923-м году из пробуренной здесь скважины ударил сильный фонтан. Всю бухту залило нефтяным потоком. А затем случился пожар. Все население Баку участвовало в его ликвидации. После смерти инженера Потоцкого его похоронили на морском берегу в Бухте Ильича. Его могила и сейчас находится там.

19. БРАТЬЯ НОБЕЛЬ

 Много иностранных фирм эксплуатировало нефтяные богатства России. Конечно же, в центре внимания западных капиталистов был Баку. В середине девяностых годов в Азербайджане обосновалось несколько английских, 3 французских, 2 шведских, 2 германских, 2 бельгийских, 1 датская, 1 греческая и пр. фирмы. Дело дошло до того, что в 1898-м году для приобретения нефтяных промыслов и заводов в Баку прибыло до 30 английских капиталистов. К ним присоединилась супруга американского посла в России, которая приехала с большой суммой денег и двумя специалистами. Глава же американского нефтяного треста «Стандарт ойл» Рокфеллер еще в 1878-м году посылал своего представителя Твидилина в Баку на «разведку».

Первую иностранную фирму основали в Баку братья Нобель. Это была семья известных шведских инженеров и изобретателей. Отец — Эммануэль Нобель в 1843-м году переехал в Россию из Швеции, купил в Петербурге механический завод, занявшись производством оружия. Он изобрел подводные мины. Во время Крымской войны в Петербурге и Кронштадте эти мины применяли против английских военных кораблей. Нобель производил также паровые машины для военных лодок.

После окончания Крымской войны государственные заказы прекратились, и Нобель оказался на грани банкротства. Кое-как избежав разорения, уплатив два-три долга, Эммануэль вместе с женой и двумя сыновьями Альфредом и Эльмаром возвращается из Петербурга на родину. Здесь он открывает химическую лабораторию. Во время одного из лабораторных опытов случился сильный взрыв, от которого погиб Эпьмар. Альфред же изобрел самое мощное и разрушительное взрывчатое вещество того времени — динамит, затем, несколько позже, баллистит. Он стал организатором и владельцем многих предприятий по производству взрывчатых веществ и одним из богатейших людей мира. После смерти его состояние оценивалось в 50 миллионов франков. Определенный процент этого капитала Альфред Нобель завещал на учреждение международной Нобелевской премии.

Людвиг и Роберт, оставшись в Петербурге, создали «Товарищество братьев Нобель». Они продавали заводам машины и оборудование, завязывали деловые связи с вновь созданным военным министерством. Взяв в аренду оружейный завод в Ижевске, они обязались в течение 7 лет поставить русской армии 200.000 ружей. Однако ореховое дерево, предназначавшееся для оружейного приклада, завозили из Германии, что обходилось братьям довольно дорого. Поэтому Нобели решили изыскать сырье внутри страны. Кто-то из специалистов сообщил Нобелям, что такие деревья растут на Кавказе, в Ленкоранских лесах. Людвиг командирует младшего брата — Роберта Нобеля — в Ленкорань. Он нанял проводников и облазил леса в окрестностях Ленкорани в поисках массивов орехового дерева. Поиски оказались бесплодными, и он возвращался домой удрученным. Путь