ТРАГЕДИЯ ТАЛАНТА

Что привело к гибели выдающегося ученого Гейдара Гусейнова

Пятнадцатого августа 1950 года ушел из жизни вицепрезидент Академии наук Азербайджанской ССР, директор Института истории партии при ЦК КП Азербайджана, лауреат Сталинских премий Гейдар Наджаф оглы Гусейнов. О его смерти не было извещений: ни одна из газет не поместила некролога. Похороны проводились наскоро, немногочисленной процессии запретили идти по городу. Знавшие о случившемся шепотом передавали доверенным людям о том, что один из самых выдающихся ученых республики, замечательный философ и общественный деятель Гейдар Гусейнов покончил с собой.

Самоубийству предшествовали события, невыносимые в цивилизованном мире, но довольно обычные для времен сталинского произвола, вседозволенности и бесправия. Годом раньше вышел в свет труд Г. Гусейнова «Из истории общественной и философской мысли в Азербайджане XIX века», с одобрением встреченный в республике и стране. С-творческим успехом Гейдара Гусейнова поздравил президент Академии наук СССР С. Вавилов: в рецензиях, напечатанных в «Литературной газете», «Новом мире», других изданиях, высоко оценивалась работа ученого-бакинца. Книга, о которой говорилось, что она представляет большой интерес для философов, литературоведов, а также для широкого круга читателей, была удостоена Сталинской премии. Но несколько месяцев спустя в печати появилось сообщение Комитета по Сталинским премиям в области литературы и искусства о том, что он признал ошибочным свое прежнее ходатайство о присуждении премии Г. Н. Гусейнову и теперь отменяет его. Говорилось о том, что предложение о пересмотре решения внесено общественностью Азербайджана; труд Гейдара Гусейнова объявлялся порочным, вредным, написанным с чуждых политических и теоретических позиций.

Автору вменялось в вину, что его точка зрения, по существу, является отражением буржуазно-националистических колебаний и должна быть решительно осуждена. Формулировка для тех лет была убийственной, чреватой самыми тяжелыми последствиями.

О смерти Гейдара Гусейнова стало известно далеко за пределами Азербайджана, его трагедия вызвала отклик у творческой интеллигенции, по крайней мере, у той ее части, которая, если не публично, то внутренне сопротивлялась удушливым нравам, господствовавшим в стране. Для характеристики атмосферы начала пятидесятых годов и отношения к судьбе Г. Гусейнова представляет интерес письмо композитора И. Дунаевского близкому ему человеку, датированное 22 июня  1951 года:    «Все труднее и труднее становится работа на творческом поприще. И не потому плохо, что трудно, не потому плохо, что вырастают все новые и новые задачи, требующие своего осуществления и творческого выражения. Нет!.. Страшно и невыносимо то, что творческая неудача рассматривается как некое преступление... Можно ли относиться спокойно к такой критике, когда тебя прибивают к позорному столбу, отнимают Сталинскую премию?.. Как можно жить и творить? Уже аналогичный этому факт стоил жизни Гусейнову, который получил Сталинскую премию за исторический труд по Кавказу. Оказалось, что он ошибочно описал значение Шамиля, представил его в положительном свете, в то время как надо было представить его в отрицательном свете... Но ведь кто-то, многие, целый Комитет по науке читал эту работу, оценивал ее как выдающуюся. Правительство подписало и выдало автору премию. И вдруг... Это «вдруг» привело к тому, что человек повесился, отвергнутый всеми, в собственном саду».

Автор письма допускал, что Гейдар Гусейнов ошибся, ведя речь о Шамиле, он находил совершенно несоизмеримой возможную неудачу ученого с карой за нее. Однако претензии, предъявленные Гусейнову от имени Комитета по премиям и якобы от лица общественности Азербайджана, были абсолютно несостоятельны. Расправляясь с Гейдаром Гусейновым, преследовали далеко идущие цели — политические, идеологические, карьеристские.

Сыграли роль и личностные мотивы: М. Д. Багиров все с большей подозрительностью, ревностью и злобой смотрел на щедро одаренного от природы, кристально чистого ученого, заслужившего признание в республике и Союзе.

Прежде чем вернуться к августовским дням пятидесятого года, расскажем вкратце о блистательном творческом пути ученого, богатстве его натуры, о поразительной широте его интересов.

27 января 1924 года... В «Бакинском рабочем», выходившем в те дни в черной рамке, был опубликован отчет о траурном заседании Баксовета, посвященном памяти В. И. Ленина. И наряду с известными большевиками, вступившими в .партию в конце прошлого — начале нынешнего века, промысловиками-участниками первой русской революции и знаменитых нефтяных забастовок, на этом заседании от рабочих Бакинского портового района, по их поручению выступил Гейдар Гусейнов, которому еще не исполнилось шестнадцати лет. Он с болью говорил, что родился слишком поздно и не смог увидеть родного Ильича, клялся, что всю свою жизнь без остатка отдаст ленинскому делу.

Март 1928 года... Двадцатилетний Г. Гусейнов — вожак молодежного трудового коллектива, избран в состав президиума VI Азербайджанского съезда профсоюзов.

Удивив своими знаниями и самостоятельностью суждений вузовских преподавателей, Г. Гусейнов поступает в Азербайджанский государственный университет. И вскоре Гейдар Гусейнов будет одним из первых в республике советских профессоров нового поколения. Рассказывая о молодых ученых Азербайджана, «Известия» напишут о нем как о первом и пока единственном в республике докторе философских наук. Еще до войны им были написаны такие яркие, глубокие по содержанию книги, как «Воинствующий атеист» — о М. Ф. Ахундове, «Диалектика и метафизика».

Позднее на Гейдара Гусейнова наклеят ярлык антипатриота и буржуазного националиста, и это о человеке, который в войну отдал свой талант ученого и пламенного публициста борьбе с фашизмом! Сколько брошюр и книг вышло тогда из-под его пера; «Разгром фашизма неминуем», «Философия фашистских палачей», «Интеллигенция Азербайджана в дни Отечественной войны». «Поэт-патриот Самед Вургун», «Фашизм — враг науки», «Советская власть и культура азербайджанского народа»!.. Истинный интернационалист, он выступал в центральной печати со статьями. «Дружба народов Закавказья», «Ученые Азербайджана — фронту», был автором трудов «Об историческом содружестве русского и азербайджанского народов», писал об интересе, проявленном В. Белинским к азербайджанскому ученому и поэту Мирзе Джафарову Топчибашеву, о том, что связывало русского академика-металлурга М. Павлова и азербайджанского ученого и просветителя Гасан-бека Зардаби.

Философ XI века Абуль Гасан Бахманяр, Низами и Физули, Бакиханов и Казем-бек — все они занимали Гейдара Гусейнова, были предметом его исследований. Он умел увлекательно писать о трудах классиков марксизма-ленинизма, переводил марксистскую литературу на азербайджанский язык. Размышлениями о современном состоянии естественных наук пронизана его переписка с ученым-химиком А. Добрянским. Стилистический блеск, острота писательского глаза отличали книгу Г. Гусейнова «Литературные заметки».

Два года подряд — в 1949-м и 1950-м Гейдару Гусейнову присуждается Сталинская премия; сначала — за четырехтомный русско-азербайджанский словарь, одним из составителей и редактором которого он был, затем — за книгу «Из истории общественной и философской мысли в Азербайджане XIX века». Авторитет Гусейнова среди интеллигенции Азербайджана и страны был велик, человек обаятельный, демократичный, он привлекал к себе массу. И уже одно это раздражало, повергало в гнев Мир Джафара Багирова.

Копировавший Сталина, Багиров не питал ни малейших симпатий к интеллигенции и не желал, чтобы в поле его обозрения были выдающиеся, мыслящие люди. На примере работников высшей школы в Кремле «мудрый вождь и отец народов» Сталин провозгласил тост за процветание науки, «которая имеет смелость, решимость ломать старые традиции, нормы, установки, когда они становятся устарелыми, когда они превращаются в тормоз для движения вперед, и которая умеет создавать новые традиции, новые установки». На практике прогрессивная мысль в стране подавлялась, дерзание в науке преследовалось, насаждались угодные «культу» мракобесие и обскурантизм. Конец сороковых годов увенчался, с благословения Сталина, разгромом генетиков и торжеством Лысенко, весною пятидесятого года «великий кормчий» и его окружение открывали дорогу авантюрным «открытиям» О. Лепешинской и Г. Бошьяна; по воле вождя затевалась «дискуссия» относительно марксизма в языкознании, и он готовился выступить как непререкаемый специалист в филологии. В науке, во всей общественной жизни велась беспощадная борьба с так называемым низкопоклонством и космополитизмом.

Известно, и это убедительно подтверждают недавно опубликованные дневники Константина Симонова, что Сталин лично и обстоятельно знакомился с работами, представленными на премии, носившие его имя, и уж если премия присуждалась, то после его обязательного одобрения. Нелепым было бы и предположить, чтобы М. Д. Багиров осмелился посягнуть на принятое и обнародованное решение по собственной инициативе, на свой страх и риск. Скорее всего, сигнал был подан сверху.

В монографии Гейдара Гусейнова объемом свыше 30 печатных листов о Шамиле и движении, которое он возглавлял, было сказано всего на двух с половиной страницах. В главе, посвященной М. Казем-беку, автор книги остановился на его статье «Мюридизм и Шамиль» опубликованной в 1860 году в журнале «Русское слово» Движение под руководством Шамиля Гусейнов рассматривал как социальное явление и считал, что оно было направлено против колониального гнета царизма и местных феодалов. Войну, которую вели против самодержавия горцы, он считал национально-освободительной. Гусейнов видел и противоречия, присущие этому движению, отнюдь не выступал его апологетом. Более того, ни в чем не отступая от марксистско-ленинской методологии, он отмечал, что М. Казем-бек не сумел вскрыть классовые корни мюридизма и идеализировал Шамиля. Оценки, которые дал Гейдар Гусейнов, не расходились с теми, которые прочно утвердились в советской исторической науке. Они высказывались ранее такими видными учеными, как М. Покровский, М. Нечкина, и другими.

В послевоенные годы Сталин, все более утверждая свою тираническую, неконтролируемую власть, явно тяготел к самодержцам — Ивану Грозному, Петру, пренебрежительно относился к наследию, традициям, достоинству наций. В движении Шамиля участвовала Чечня, а чеченцы, как и другие народы Кавказа — балкарцы, ингуши, карачаевцы, были по сталинскому приказу лишены автономии, насильственно выселены в отдаленные края. Поэтому выглядело соблазнительным обнаружить корни их «массового предательства» в былом причастии к движению Шамиля, объявленному теперь реакционным и националистическим, находившемуся на службе у английского капитализма и турецкого султана.

Травля Гейдара Гусейнова началась сразу же после доклада М. Д. Багирова на собрании интеллигенции в Баку и после публикации багировской статьи «К вопросу о характере движения мюридизма и Шамиля» в журнале ЦК КПСС «Большевик (1950 г., № 13), насквозь фальшивой, тенденциозной. В ней, без всякого стеснения и оговорок, Шамиль зачислялся в иностранные агенты. До такого, кстати, не додумывались и в царской России! И выходило, что Г. Гусейнов выступал чуть ли не в качестве его единомышленника и пособника.

Гейдар Гусейнов не строил иллюзий относительно своей участи. Он понимал, что его ждут арест, возможная физическая расправа, что он разделит судьбу жертв тридцать седьмого года. Он не хотел, чтобы на радость Багирову из него выбивались «признания», чтобы с ним была разыграна постыдная комедия «суда». Он поступил так же, как и в подобной ситуации сделали М. Томский, Я. Гамарник, П. Любченко: сам свел счеты с жизнью.

Труды Гейдара Гусейнова были запрещены, все материалы о нем было велено уничтожить, даже личное дело его не передали, как положено, в партийный архив. В столичных и республиканских изданиях на все лады пропагандировалась багировская концепция движения Шамиля, иные из еще недавно «заблуждавшихся» ученых усиленно били себя в грудь и спешили сочинять праведные труды согласно последним установкам. Вносились коррективы в программы школ, вузов, переделывались тексты лекций и докладов.

...С середины пятидесятых годов стало возвращаться к нам имя Гейдара Гусейнова. На фасаде дома, где он жил, появилась мемориальная доска, была переиздана его полностью реабилитированная книга «Из истории общественной и философской мысли в Азербайджане XIX века», справки о нем поместили энциклопедии, выпущенные в Москве и Баку. В 1963 году в столичном журнале «Вопросы истории» о главном произведении Гейдара Гусейнова было сказано: «Известно, что книги, как и люди, имеют разные судьбы. Выход в свет одних сопровождается шумным успехом, другие занимают скромное место на библиотечных полках. Но зато одни скоро покрываются пылью забвения, а к другим и много лет спустя обращаются за советом или утешением, как к верному другу... Эта книга с честью выдержала испытание временем».

Почему, стирая в нашей истории «белые пятна», мы обратились к судьбе Гейдара Гусейнова, обреченного «культом личности» на гибель? «Может, хватит ворошить прошлое, вызывать тени былых лет?! Надоело читать о сталинско-ежовско-бериевских беззакониях и гонениях, о кризисе в застойный период...» — прислал в «Бакинский рабочий» письмо один из читателей в ответ на публикации «Возвращение», «Наместник вождя», «Пройдя все испытания». Такие письма сравнительно редки в редакционной почте. И все-таки на лобовом стекле автомашин еще встретишь портреты усатого генералиссимуса, и есть люди, тоскующие по железному кулаку и принципам кровавого топора. Как тут не привести мудрые, не потерявшие актуальности слова историка Н. М. Карамзина: «Жизнь тирана есть бедствие для человечества, но его история всегда полезна для государей и народов: вселять омерзение ко злу есть вселять любовь к добродетели...»

Злодейства не должны забываться. А история жизни и смерти Гейдара Гусейнова представляет не просто интерес для наших бурных перестроечных дней. И сейчас, в пылу групповых страстей, у нас норовят наклеить оппоненту политический ярлык, пустить в ход наветы, бросить подозрение, совершить из «верноподданических» устремлений донос. Опасны в пору зыбкой, только-только нарождающейся демократии эти заимствованные из прежнего арсенала приемы, и чреваты они, если мы сообща не пресечем их, новыми непоправимыми бедами.

ПРОЙДЯ ВСЕ ИСПЫТАНИЯ (Из дневников А. Шахбазова)

Это — необычные листы: тюремные ведомости на хлеб для заключенных, густо испещренные чернилами, уже начавшими выцветать от времени. Доподлинная весточка из страшного 37-го, когда ее автор, член партии с 1917 года Алескер Аббас оглы Шахбазов, делал записи о своем горестном житье-бытье в тюрьме, где он сидел как «враг народа».

Бумаги принес в редакцию его племянник Ариф Абдуллаевич Шахбазов, прочитавший в нашей газете статью о М. Д. Багирове, в которой упоминалось и о судьбе его дяди.

Газетная площадь не позволяет опубликовать полностью эти своеобразные мемуары большевика-ленинца, в трудные годы репрессий и тюремных тягот не потерявшего веру в партию, в идеалы революции. Публикуя ряд отрывков из этих рукописей, относящихся в том числе и к 1929 году, мы хотим показать, как уже тогда готовился 1937 год, дать представление об эпохе, ее героях и антигероях. Итак, слово очевидцу.

В 1929 году я был избран секретарем АзЦИКа. Там проработал недолго и уже в июне 1929 года последовало решение Бюро ЦК АКП(б) о переводе меня в Агдам на должность секретаря Карабахского окружкома. На партконференции было избрано новое бюро окружкома, и мы приступили к осуществлению директив партии, но тревожные моменты отвлекали нас от повседневной плановой работы.

Были переброшены из Баку многие ответственные работники, которых распределили по районам округа, и создавали из местных коммунистов боевые отряды, которые вели отчаянную борьбу с бандами. Ежедневная перестрелка стала обычным явлением. Надо было держать связь со всеми районами округа и очистить его от переходивших из Ирана банд, которые и совершали разные преступления.

Для ликвидации бандитизма в Азербайджане ЦК АКП(б) было принято решение отозвать из Закводхоза работавшего там тогда М. Багирова и поручить ему работу председателя АзГПУ. Багиров часто приезжал в округ с Сумбатовым (начальником отдела по борьбе с бандитизмом) и другими работниками для ознакомления с ходом борьбы, информировал актив о том, как обстоит дело в соседних кругах. Несколько раз с ним приезжал и Берия, который работал тогда председателем Закавказского ГПУ.

Мы стали замечать, что Багиров и его некоторые работники, посещая районы в округе Карягине и Агджабеды, допускают искривления — арестовывают невинных, заставляют под нажимом давать нужные им показания. Об этом на бюро окружного комитета был разговор. Багиров, когда приезжал, связывался не с начальником окружкома ГПУ Алиевым, а, обходя его, с его заместителем — Маркаряном, с которым делал дела, а тот, имея корыстные цели, давал Багирову ложные сведения.

Окружком перестал доверять Маркаряну и поставил вопрос перед Багировым, что если он игнорирует начальника окружного отделения ГПУ, значит, ГПУ ему не доверяет, значит, надо вынести вопрос на бюро окружкома и решить его по-большевистски.

Багиров этого не сделал и, боясь разоблачения, также стал обходить окружком во многих других вопросах. Тогда я обратился в ЦК. Пользуясь случаем проезда Орджоникидзе через Евлах, лично поговорил с ним о неправильных действиях Багирова в округе. Он, сожалея о том, чтоБагирова вообще отозвали из Закводхоза и доверили ему такую ответственную работу, обещал по этому поводу»поговорить в ЦК АКП(б).

Вопрос о Багирове обсуждался в ЦК АКП(б), после чего он был откомандирован на учебу в Москву. Перед отъездом с ним виделся заместитель окружного исполкома Карабаха Али Зейнал, которому Багиров, между прочим, сказал: «Пусть Шахбазов прекратит меня прорабатывать, я ему это не прощу и никогда не забуду и когда-нибудь отомщу ему за это».

Осенью 1930 года я выехал в Баку в распоряжение ЦК. Учитывая создавшееся отставание в промкооперации по выполнению производственных планов и то, что этот участок работы мне знаком, ЦК направил меня на эту работу — представителем правления Азсанатбирлиги. В этом же году согласно решению Бюро ЦК АКП(б) председатель ВСНХ Асланов Г. Б. был назначен наркомом труда, а на его место, т. е. на должность председателя Высшего Совета народного хозяйства, был назначен я. В 1932 году Высший Совет народного хозяйства реорганизовался в два наркомата: легкой и тяжелой промышленности. Я был утвержден наркомом легкой промышленности.

Партия мне доверяла. Я одновременно состоял членом Госплана и экономсовета при Совнаркоме и избирался в ЦК Компартии АзЦИК и ЗакЦИК. В то время Багирова не было в Азербайджане: он учился в Москве. В конце 1932 года Багиров добился назначения в Азербайджан. Вначале он был председателем Совнаркома. Через несколько дней в Бюро ЦК партии стоял мой доклад о состоянии прядильно-ткацкого комбината в Кировабаде. Комбинат этот находился в ведении Закавказского ВСНХ, план выполнялся всего на 65—72 процента, имел 3-миллионную задолженность. Руководители комбината мер не принимали. Я просил ЦК снять директора комбината и дать более авторитетного человека. Багирову не понравилась тогда моя постановка вопроса. Оказывается, этот директор — Мирзоев Ганифа является братом одного из подхалимов, старающихся доказывать свою преданность Багирову. А с другой стороны, бывший в системе Наркомата легкой промышленности Ибрагимов Сейфулла, который всегда пропадал на квартире Багирова, очень претендовал на пост наркома легкой промышленности и стал зондировать почву. Мне такие непартийные методы были чужды. Я ставил вопрос прямо и просил о снятии директора комбината за развал работы. Багиров внес предложение о снятии меня с поста наркомлегпрома и назначении директором прядильно-ткацкого комбината, а на пост наркомлегпрома назначить Ибрагимова Сейфуллу.

Приехав в Кировабад, я начал работать. Через два дня приехали на комбинат секретарь ЦК Рубен и председатель СНК Багиров, секретарь горкома и предгорсовета Султанов Гамид и Ибрагим Тагиев. Встретив их в коридоре главного корпуса, я спросил: «Хотите познакомиться с ходом перестройки производства с самого начала процесса или с отдельными его этапами?» Рубен и Багиров были удивлены, что я уже настолько знаю производство, что даже могу им разъяснить производственный процесс.

И тут же Рубен спросил Багирова: «Помните, в Баку мне сказали, что Шахбазов еще не принял .комбинат, и решение ЦК обжаловал, что вообще он о комбинате не думает? А он, как настоящий директор, засучив рукава, работает уже третий день?» Тагиев и Султанов тоже были удивлены таким отзывом и заверили, что подобное мнение о Шахбазове не соответствует действительности. Я еще раз убедился, что, создавая различные толки обо мне, Багиров преследует какие-то другие цели. Несколько раз мне приходило в голову, что историю о снятии его с ответственной работы в Азербайджане в 1930 году и мои сигналы в Центральный Комитет он еще не забыл, и за это мне мстит.

К великому удивлению Багирова, комбинат, который я принял с большим прорывом, за первый месяц дал выполнение плана на 90 процентов как по прядению, так и по ткачеству. Следующий месяц выполнение дошло до 98 процентов, а затем — до 100 и, наконец, достигло 110—115 процентов.

Дисциплина была поднята на должную высоту, объявлена беспощадная борьба с хищениями, растратами,хулиганством. Приостановлена текучесть рабочей силы и кадров. Рабочее снабжение улучшилось

Спустя три месяца решением ЦК ВКП(б) я был утвержден начальником политотдела МТС.

После исторического решения ЦК ВКП(б) методы руководства колхозами, действия политотделов изменились, стали новыми. Колхозы, в которых районное руководство успевало побывать в месяц один или.два раза, политотделовские работники посещали почти каждые два-три дня. Причем собирали сведения о работе не у председателя колхоза, как это делали районные работники, а проверяли работу на местах. Скот проверяли ночью, в конюшне, без колхозных руководителей, сами проверяли все мелочи, знали, какой трактор чем «болеет»...

Мы имели свою газету, с выходом которой районная стала бледнеть, ибо политотдельская критиковала не только работу колхозов, но и связанных с ними районных руководителей и соответствующие органы. Все это не понравилось работникам райкома, особенно, когда мы указывали на их ошибки и искривления и мобилизовывали внимание актива района на недостатки в работе, невзирая на личности. Секретарь райкома Аббасов Фейзулла скрыто выражал недовольство, так как он терял, свой престиж. Будучи ставленником Багирова, он старался информировать его обо всем в превратном виде Чувствовалось недоброжелательное отношение к работникам политотдела со стороны секретаря ЦК Багирова, но он не мог открыто выражать недовольство, так как мы работали неплохо, колхозы стали жить лучше, а, кроме того, мы связаны были с ЦК ВКП(б) и политупправлением Союза ССР, где наш политотдел был на хорошем счету. Работу считали поставленной образцово.

Однажды зав. финотделом района сделал доклад на заседании президиума РИК. Я указал на многие известные мне недостатки в работе и искривления финансовой политики, но зав. финотделом в целом замазал это. Я написал об этом товарищеское письмо самому наркому финансов и просил обратить внимание. Спустя некоторое время прибыла комиссия. Были вскрыты крупные недочеты и искривления финполитики райфинотдела. Районные работники, узнав об этом, стали выражать недовольство. Информировали Багирова, что я якобы действую через голову ЦК КП Азербайджана. Багиров, в свою очередь, упрекнул меня за недоверие к ЦК, и отношения наши стали еще более натянутыми.

Во время ликвидации политотделов МТС в 1935 году, когда я явился в его распоряжение, он мне предложил должность председателя РИКа в Ярдымлинском районе. Говоря это, он испытующим взглядом проверял мое настроение, но, когда узнал, что я этого совсем не испугался и принял для себя как решение партии, стал стращать меня тем, что ни один ответработник Азербайджана этого района не видел, ибо нет никакой дороги. Из Ленкорани за два дня можно только по тропам добраться верхом на лошади или пешком.

Невзирая на трудности и отдаленность от семьи, я энергично взялся за работу. Кооперативы были пустые— стали бойко торговать. Колхозы оживили работу, даже предлагали свои услуги в строительстве дороги.

Через два-три месяца я получил решение Бюро ЦК о назначении меня секретарем Зувандского района, находящегося рядом с Ярдымлинским в таком же запущенном состоянии и без дорог. Багиров предупредил меня, что я переброшен туда с категорическим решением ЦК немедленно начать строительство дороги, телефонной и телеграфной связи с Ленкоранью и Баку, что это будет иметь решающее значение для моей будущей работы При этом я узнал, что дорогу надо строить своими силами и средствами, ибо бюджетом средства предусмотрены лишь на проектирование.

Я ясно представлял себе, что Багиров хочет, чтобы я сломал себе на этом шею и чтобы он имел полную возможность проработать меня и добить за личные обиды, нанесенные ему мною в 1929—1930 годах. Надо было -срочно выезжать и начинать работу, не считаясь ни с какими трудностями.

Я нашел проект, связался с дорожным управлением республики, а остальную работу взяло на себя население за счет трудовой повинности. Всю дорогу разбили на участки по сельсоветам, а затем по селам, каждому дали свой участок, и работа началась.

Через 8—10 месяцев она была закончена. В 5—6 метров ширины дорога длиной в 56 километров была готова. Кроме того, было закончено строительство больницы, школ и бани. В районе появился телефон и установлен телеграф, которых раньше не было.

Через несколько дней я сам выехал в Баку и при личном докладе Багирову сказал о том, что дорога шоссейная между Ленкоранью и Лериком уже готова, надо, чтобы управление шоссейных дорог официально ее приняло. Темпы крайне удивили его, и он никак не мог поверить, что без особых ассигнований в короткий срок дорогу пускаем в эксплуатацию.

Он дал слово приехать и проверить. При этом добавил, что если мои слова окажутся неверными и дорога негодной, то тогда мне придется распрощаться с партбилетом.

Ровно через три дня Багиров со своими работниками на автомашинах прибыли в Лерик.

— Скажите, есть ли дорога или это очковтирательство? — спросил я. Он громко во всеуслышание сказал: «Есть у вас прекрасная дорога».

В начале 1937 года я был переведен в Ленкорань и на партийной конференции был избран секретарем Лeнкоранского райкома партии. И на этот раз перед выездом в Ленкорань для приема райкома я был вызван к секретарю ЦК Багирову, который опять поставил передо мной ряд вопросов, которые годами не выполнялись. Характерно, что все эти указания исходили не из какого-либо решения ЦК, а лично от самого Багирова.

В один прекрасный день было приказано созвать партконференцию, на которой меня отзывали в Баку, избрав делегатом на 17-й партсъезд Азербайджана, который созывался в начале июля 1937 года. Несмотря на то, что я был избран на предстоящий партсъезд единогласно, спустя два дня — при закрытии конференции по заданию Багирова был возбужден вопрос об отобрании у меня мандата на съезд на том лишь основании, что якобы мой брат Таги Шахбази (Симург) разоблачен в газете как враг народа.

В июне 1937 года я получил выписку из решения Бюро ЦК о назначении управляющим Азторга и приступил к работе. Лето было жаркое. Я отправил жену с ребенком на дачу под Москву, сам оставался дома. 5 августа 1937 года, вернее уже 6 августа — было 00 час. 30 мин.— раздался звонок: я открыл дверь. Появился какой-то парень с капитаном в форме НКВД. Он предъявил мне ордер, подписанный 29. VII об аресте и обыске. Я был в недоумении. Они начали с личного обыска, потребовали сдать оружие. Я сдал револьвер, винтовку и охотничье ружье. Потом начали проверять в столе и в шкафу переписку и книги. Обыск начали в 00.35 и тянули до 5 часов утра. Что я переживал в это время — трудно себе представить. Я находил успокоение в том, что я честен и верен партии и за собой никакой вины не знаю. Мне велели одеваться и взять с собою пару белья, полотенце, мыло и немного денег, которых у меня оказалось всего лишь 30 рублей. Я просил домработницу передать родным, что меня забрали в НКВД, и сообщить жене, чтобы выехала из Москвы.

Меня привезли в комендатуру НКВД, снова обыскали, отобрали все, что имел при себе, и провели во внутреннюю тюрьму НКВД. Много раз я ходил до ареста по делам в НКВД и не знал, что в НКВД имеется такое большое пятиэтажное здание, специально построенное под тюрьму, и соединяется оно со всеми этажами НКВД. Меня оставили в камере № 93 и закрыли на замок.

Посмотрев на сидящих на койках (кроме меня, еще три, человека) измученных и небритых заключенных, я почувствовал, что нахожусь изолированно от всех людей в особом мире. Мне стало грустно и жутко. До полуночи я не мог спать, пристально смотрел в одну точку и думал, за что же меня посадили, я ведь всегда был верен партии. Это жестокая ошибка. С этими мыслями и заснул.

На другой день примерно в час ночи мне послышался голос, повторяющий мой личный номер, я проснулся. Меня привели в комнату следователя, я поздоровался, мне предложили сесть. Следователем оказался человек мне знакомый, сотрудник НКВД Кратков, который в благодарность за предоставленную как-то ему машину всегда, когда видел меня, приглашал в гости, но я все откладывал за неимением времени и обещал как-нибудь заглянуть. Он в очень строгой форме обратился ко мне и сказал:

— Ну что? Все никак не мог собраться ко мне и, наконец, тебя привели, но здесь ты будешь не как в гостях, здесь мы угощаем вот чем (и показывает свой здоровый кулак). Если ты хочешь убедиться, как я бью, то я могу тебе показать, какой ты будешь иметь вид после моего бокса.

Тут же позвонил и назвал какой-то номер и велел привести его к нему в комнату. Через несколько минут в комнату привели человека, которого вначале я не узнал, а потом присмотрелся, узнал товарища Мамеда Джуварлинского, бывшего наркомпроса Азербайджана. Тогда я понял, что он зверски избит. Джуварлинского увели, остался я. Следователь заполнил анкету на меня и велел отвести обратно в камеру. Так началось следствие.

Каждый раз, когда меня приводили к следователю Краткову, он сразу начинал с вопросов: кто тебя вербовал в антисоветскую националистическую буржуазную организацию, какую вредительскую работу ты выполнял и кого вербовал?

Я уверял, что честно работал, выполнял все директивы партии, никакой другой организации я не знал и не знаю, ибо я верен нашей партии.

Допросы продолжались несколько месяцев.За это время он принуждал меня клеветать на себя, при этом оскорблял. Затем я был передан другому следователю -- Приходько. Видя, что я упорно отказываюсь от ложных показаний, он встал и ударил меня кулаком в подбородок. После этого применял разные пытки: без перерыва стоять на ногах 24 часа, 36 часов, 48 часов, а также сидение на стуле сутками, не перекладывая ноги.

Я упорно отказывался брать на себя ложные, сфабрикованные обвинения, а он злился, что я не даю ему показаний: водили меня к начальнику следственного отдела Гнездову, Баковцу, Маркаряну и другим, фамилии которых я не помню. Все они мне обещали благополучие, если я начну клеветать на себя.

Через некоторое время мне стали показывать некоторые выписки из показаний Рухуллы Ахундова, Гамида Султанова, Аскера Фарадж-заде и Гасана Сафарова. Я настаивал на очной ставке с ними. Этого я не добился. Тогда категорически потребовал хотя бы показать подлинные показания этих людей, подписанные ими самими. И в этом было отказано. Я понял, что все это афера следственного отдела и все это выдумано НКВД Азербайджана.

Я вынужден был примириться со своим бессилием и ждать благополучного конца. Через несколько месяцев с меня сняли несколько самых страшных статей — 63, 70, 74, о чем объявили мне письменно, и вывезли меня в тюрьму. Продержав меня там около месяца, вновь затребовали во внутреннюю тюрьму НКВД. Спустя несколько дней после прибытия меня вызвали на очную ставку с небезызвестным Зейналом Тагиевым — внуком известного миллионера, бывшего работника наркомата легкой промышленности, инженера-текстильщика.

На очной ставке он стал упорно твердить, что ему известно о том, что я якобы состоял в антисоветской националистической буржуазной организации. Я, конечно, категорически отказывался, ибо я никогда с ним на такую тему не разговаривал. Он нагло врал. Я убедился, что он говорит по заказу следователя. Это было видно еще из того, что он, обращаясь ко мне, убеждал согласиться, ибо полезно будет это для меня самого.

Таким образом, одними показаниями этого провокатора Тагиева дело было закончено, и больше на следствие меня не вызывали.

В 1939 году меня привезли на суд, где я видел Гаджиева Зейнала, Кулибекова Алибека, Кадымбекова Кадыма, Рагимова Абдуллу, Асланова Теймура, Ханларова Исмаила, Гусейнова Шахида, Мамедова Али Искендера и самого Тагиева Зейнала. Здесь мы узнали, что на всех нас показал провокатор 3. Тагиев и, согласно его клевете, нас будет судить Закавказская выездная сессия Военного трибунала Закавказского военного округа, поскольку мы проходим как одна группа.

Несмотря на наше отрицание предъявленных обвинений, Тагиеву и Ханларову дали расстрел, а остальным — разные сроки. Меня приговорили к десяти годам лишения свободы с пятью годами поражения в правах.

Через пять месяцев мы получили для ознакомления выписку из определения Военной коллегии от 17 мая 1940 года № 00129/Р о том, что приговор в отношении меня и Кулибекова отменен и дело о нас производством прекращено за недоказанностью. Мы очень были рады торжеству справедливого решения Военной коллегии. Но, к сожалению, справедливость восторжествовала ненадолго. Нас из-под стражи не освободили.

Через 6 месяцев нам объявили о новом решении по нашему делу. Дали выписку из постановления пленума Верховного суда Союза ССР от 19 сентября 1940 года. Мы узнали, что на пленум поступил протест прокурора на определение Военной коллегии, ввиду чего пленум Верховного суда постановил: приговор Военного трибунала Закавказского военного округа и определение Военной коллегии в отношении меня отменить и дело мое передать на новое расследование со стадии предварительного следствия.

Я долго ждал, но меня никто не вызывал и не допрашивал. Однажды часов в 12 ночи меня вызвали в дежурную комнату надзирателя и дали прочесть выписку из постановления Особого совещания при НКВД Союза, состоявшегося в феврале 1941 г. В постановлении, было написано: «Слушали: дело Шахбазова А. А. Постановили: лишить свободы на 8 лет за участие в .антисоветской буржуазно-националистической организации».

На другой день нас собрали для этапирования на Север. Поэтому нас перевезли в пересыльный пункт. — в-тюрьму. Один из наших товарищей — Рагимли, к счастью, успел предупредить жену, и мы немного успокоились, что хоть она передаст нашим родным, что нас отправляют на этап.

В тот же день вечером в темноте стали грузить нас в машины. Смотреть в толпу охрана не позволяла, заставляла смотреть друг на друга в машине в сидячем положении, привставать нельзя. Крики смешались, нельзя было разобрать, кто кого называет, одна женщина вдогонку машине бросила пакет, охрана ударила ногой, все рассыпалось по земле. Словом, был ужас, не поддающийся описанию.

Нас посадили — вернее, затолкали в специально заколоченные товарные вагоны по 40—42 человека, и мы тронулись. Ехали несколько суток. Прибыли в Ростов-на-Дону на пересыльный пункт усталые, измученные беспокойной дорогой. Особенно никогда не забудется проверка тяжелым молотком стен вагона день и ночь во время смены караула. В тесном вагоне, где люди втиснуты, как сельди в бочки, стук по доскам кругом вагона буквально делал нас полусумасшедшими.

Долго ехали в арестантских вагонах и не знали, куда нас везут. Наконец, прибыли в Архангельск. Нас погрузили на баржу и привезли в лагерь. Впервые я увидел, что из себя представляет исправительно-трудовой лагерь. На другой день нас вывели, разбили на бригады и отправили на работу на кирпичный завод. На этом заводе мы встретили одну женскую бригаду, с которой нам пришлось работать вместе. После беседы с ними узнали, что они жены грузинских ответработников, арестованы как члены семей «врагов народа».

В первый же день, когда вернулись с работы в барак, я обнаружил, что все, что я имел из своих собственных вещей, украдено. Розыски никаких результатов не дали. Около месяца жили на этом месте. 22 июня 1941 года по радио объявили о начале войны с Гитлером. Ночью многих из общих бараков вывели и посадили в изолятор. Не стали доверять, охрану усилили.

Желая доказать преданность партии и правительству, я подал заявление с просьбой отправить меня на фронт. Ответа не последовало.

Через некоторое время в числе многих таких же незаконно арестованных собрали на этап и отправили в другое место. Эта группа в 700—1000 человек обслуживала бумажно-целлюлозный комбинат. Прибывающий в его адрес лес выгружали из вагонов и на плечах доставляли на конвейер. Работа была очень тяжелая. За 100 процентов выполнения получали 450 граммов хлеба. .Многим моим товарищам этого пайка не хватало. Многие болели и умирали.

Однажды, лишенный всякой надежды на спасение, я был вызван к начальнику лагеря, который спросил меня, знаю ли я бухгалтерию, могу ли заменить больного счетовода расчетной части бухгалтерии? Получив утвердительный ответ, велел написать заявление. Когда я принес и подал ему свое заявление, он очень удивленно спросил: сам ли я написал заявление? Убедившись в грамотности, поручил старшему бухгалтеру взять меня на испытательный 15-дневный срок, доложить ему о моей работе. Так я стал работать счетоводом сначала расчетного стола, а затем продовольственного стола. Будучи избавлен от тяжелой физической работы, я стал чувствовать себя несколько лучше. Скоро в лагерях питание немного улучшилось, но я все же чувствовал себя слабо. Приняв по совету профессора-заключенного, заведующего амбулаторией, 12 порций тюленьего жира, я ожил и стал поправляться.

5 августа 1945 года я был вызван в штаб, и мне объявили, что я освобожден по отбытии срока, но до особого распоряжения должен работать при штабе по вольному найму и без права выезда. Скоро я был назначен инспектором техснаба, но паспорта на руки не дали. Поместили в общежитии. Нормы по карточке не хватало, оклад был маленький. Но я честно выдержал и эту тяжесть. В сентябре 1946 года всем таким, как я, находящимся на особом учете до особого распоряжения, объявили, что разрешается выезд на родину.

...Оказалось, что после моего ареста жена долго была без работы, наконец, с большим трудом устроилась в Лок-Батане плановиком. Здесь на нее возложили ведение учета продовольственных карточек. Ревизия обнаружила недостачу. Дело было передано в суд, и она совместно с другими виновными получила десять лет срока и поэтому я ее не застал: После ее ареста квартира была отобрана и передана другим. Сын находился у бабушки. Органы внутренних дел жить в Баку мне не разрешили и предложили выехать в Агдамский район.

Приехав в Агдам без средств и без работы, я нашел товарища по лагерю — сапожника, который раньше меня был освобожден и работал здесь. Первое время остановился у него и стал искать работу. Побывал у секретаря райкома Юсуфа Юсуфова, одновременно подавал в ЦК секретарю заявление с просьбой разрешить мне проживание в Баку.

Секретарь райкома Ю. Юсуфов, желая выслужиться перед Багировым, написал ему письмо о том, что в последнее время в Агдаме собираются бывшие заключенные, в том числе назвал и мою фамилию, и что якобы мы собираемся заниматься враждебными делами.

Получив мое заявление и письмо Юсуфова, этот палач честных коммунистов, Багиров, дает распоряжение, немедленно изъять меня и устроить надо мною показательный суд в Баку. Не зная об этом, я все продолжаю обращаться в районные органы о предоставлении мне-какой-нибудь работы. А через несколько дней из Баку приехал Полковник Касумов Эюб и стал допрашивать меня как преступника. После его допроса последовало грозное распоряжение немедленно покинуть Агдам и переехать на жительство в Куткашен.

Я вынужден был оставить Агдам и приехал в Куткашенский район. Представился органам и просил прописки. Не имея никого в Куткашене, стал.искать комнату. Никто не хотел предоставить мне комнату, так как я нигде не работал. Обратился к секретарю райкома. Через два дня меня вызвали в райком партии и сообщили, что я буду работать секретарем лесхоза с окладом 450 рублей.Я согласился.

Через некоторое время последовал приказ о моем увольнении. Впоследствии я узнал, что поручение такое директору дал заместитель .министра лесхоза Ага Ами Исмаилов, которого я знал еще до установления Советской власти в Азербайджане. Оказывается, он, желая себя застраховать, хотел от меня избавиться. Хлопоты мои не помогли, и я поступил на работу в заготпункт «Табаксырья» бухгалтером. А вскоре был арестован органами МГБ по ордеру и распоряжению из Баку.

За несколько дней до ареста ко мне пришел из лесхоза кассир комсомолец, очень уважающий меня парень, и сообщил, что приехал из Баку работник МГБ и на меня собирают материал. Я этому не поверил. Комсомолец уверял, что самого его тоже хотели склонить к этому; но меня знает с хорошей стороны и потому категорически отказался, на что работник МГБ очень рассердился и обвинил его в том, что он поддерживает врага народа. По своей наивности я этому не придал никакого значения.

Как я впоследствии узнал, я был переведен в Куткашенский район по заданию секретаря ЦК КП Азербайджана Багирова для того, чтобы здесь меня арестовали. За неимением материала и оснований арест мой задержался. Поэтому был прислан в .район специальный сотрудник МГБ для сбора материалов — основания для ареста. Поскольку он ничего не мог найти, то решил составить заговор, для чего использовал по рекомендации .директора лесхоза шофера Ибрагимова, сотрудников лесхоза Джавадова Ахмеда и Шарамко Василия, которые быстро поддались и сочинили разную ерунду обо мне. Но когда они хотели завербовать комсомольца Манафова Нури, он категорически отказался и предупредил меня.

Я был отправлен под конвоем в Баку, в МГБ. Во время следствия мне предлагали самому рассказать о своих контрреволюционных разговорах. Наконец, следователь объявил показания Джавадова, Ибрагимова и Шарамко. Тогда я понял, что комсомолец Манафов говорил мне правду.

В конце 1948 года следствие было закончено, и моё дело было передано на рассмотрение Верховного суда Азербайджанской ССР.

В январе 1949 года меня привезли на закрытый суд, все лжесвидетели, выставленные МГБ, авторы заявлений на меня — Шарамко, Ибрагимов, А. Джавадов и Багиров Ю. были налицо.

Рамазанов, называвший себя прокурором, защитником законности, в своем выступлении, ссылаясь на их выдумки, требовал у суда лишения меня свободы еще на десять лет, ибо, по его словам, я, отсидев восемь лет и вернувшись, не отказался от своих антисоветских действий и продолжаю темные и гнусные дела.

Суд удалился на совещание и через несколько минут объявил, что я.лишен свободы на десять лет.

Через несколько дней я снова был этапирован в далекую суровую Сибирь.

****

Так заканчиваются воспоминания Алескера Аббас orлы Шахбазова, жизненному пути которого в книге «Активные борцы за Советскую власть в Азербайджане» посвящена одна страничка. В ней говорится:

В начале 1919 года был мобилизован в мусаватскую армию. По заданию Бакинской большевистской организации вел нелегальную агитационную работу среди аскеров. После установления Советской власти в Азербайджане — на политической работе в Красной Армии.

В апреле 1923 года Шахбазов А. А. избирается секретарем Геокчайского уезда. С 1925 года он работает секретарем Нахичеванского краевого комитета АКП(б). Впоследствии — секретарь АзЦИКа, секретарь Карабахского окружного комитета партии, председатель Высшего Совета народного хозяйства. Избирался членом АзЦИКа и ЗакЦИКа, в 1926—1928 годах член ЦИКа СССР, участвовал в работе X съезда РКП (б) делегатом от Азербайджанской партийной организации.

5 августа 1937 года Шахбазов Алескер Аббас оглы был арестован органами НКВД. Отбыв срок, возвратился в Азербайджан. В 1948 году вновь был арестован и осужден еще на 10 лет. В 1955 году дело Шахбазова А. А. в Верховном суде Азербайджанской ССР было пересмотрено и отменено ввиду недоказанности материалов обвинения и производством прекращено.

10 января 1956 года постановлением ЦК КП Азербайджана восстановлен в партии со стажем с 1917 года.

В 1971 году умер».

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Его везли из Канска, из сибирской глубинки в Москву. Везли в наглухо закрытом вагоне, под охраной. Он еще был «врагом народа», и конвойные смотрели в оба, чтобы охраняемый ими заключенный не посмел бежать. А за стенами вагона, Юсиф Касимов это чувствовал, шла уже совсем иная жизнь. Почти восемнадцать лет минуло с того осеннего дня тридцать седьмого года, когда его «взяли». Боясь признаться себе, он втайне надеялся, что теперь судьба его может перемениться. Был апрель, была весна, весна 1955 года.

Реабилитировали Касимова в Москве три месяца спустя. Военная коллегия Верховного суда признала «дело» о нем фальсифицированным, обвинение ложным и отменила вынесенный восемнадцать лет назад приговор из-за отсутствия состава преступления. Тогда же Юсифа Касимова восстановили в партии, членом которой он был с марта 1918 года. «Такие люди, как вы, сейчас очень нужны!» — сказали ему на Старой площади, в Центральном Комитете. Но о том, чтобы сразу же вернуться к работе, к активной деятельности, не могло быть и речи. «Крайнее истощение, чудо, что он вообще жив», — констатировали врачи. Зачисленный в резерв ЦК КПСС, Юсиф Касимов свыше года лечился в московской больнице, в подмосковных санаториях. После этого он вернулся в Баку.

Личность Юсифа Касимова широко известна в Азербайджане. Его имя ныне носят машиностроительный завод в Сабунчи, колхозы в районах республики Его помнят в Ленинграде, где он был первым секретарем Смольнинского, Ленинского, Красногвардейского райкомов, членом бюро горкома партии. Сохранилась память о нем, секретаре Восточно-Сибирского обкома партии, и в Иркутске.

К юбилейным датам о Юсифе Касимове печатались, с непременным хрестоматийным глянцем, статьи о его ярком и благополучном пути стойкого большевика-ленинца, человека, с чьим именем связаны борьба за. установление Советской власти в Азербайджане, победы социализма в республике. В них стыдливо умалчивалось о долгих годах, вычеркнутых из жизни революционера, о репрессиях, которым он подвергался. В этом рассказе о Юсифе Касимове будет раскрыта другая сторона биографии видного коммуниста, хранившаяся прежде за семью печатями. Наряду со многими другими Касимов был жертвой сталинских «чисток», сталинского произвола.

Почему я обратился именно к Юсифу Касимову? На то, думается, есть достаточно веские основания. Юсиф Ибадович Касимов, пожалуй, был единственным крупным деятелем Компартии Азербайджана, кто возвратился из ежовско-бериевского лагерного небытия и снова занялся большой партийной работой и общественной деятельностью на переломном этапе нашей истории — после XX съезда. Наконец, мне довелось с ним тогда встречаться. А самое главное — трагические события, чудовищные извращения конца двадцатых—тридцатых годов прошли сквозь жизнь этого человека, сына своей эпохи. И они, быть может, помогут нам в постижении правды о той поре, когда рядом с созиданием вершились тотальные шельмования и террор. Не закрывать глаза на прошлое, которое отнюдь не красит, — наша сегодняшняя обязанность. «Нет, все былые недомолвки домолвить ныне долг велит», — сказал А. Твардовский.

В октябре 1937 года в Баку было объявлено о раскрытии контрреволюционной, повстанческой, шпионско-террористической, диверсионно-вредительской, буржуазно-националистической организации Шемахинского района во главе с Гамидом Султановым. В обвинительном заключении Г. Султанова называли организатором центра, который якобы готовил «вооруженное восстание против Советской власти, проводил диверсионно-вредительскую работу в народном хозяйстве, вел подготовку террирористических актов против руководителей Коммунистической партии и Советского государства и занимался шпионской деятельностью в пользу некоторых иностранных государств». Поначалу, исключая Г. Султанова, в числе заговорщиков были партийные, советские, хозяйственные работники лишь районного ранга, рядовые крестьяне-шемахинцы. Но требовалось увеличить масштабы вражеских проискав, и появилось сообщение о новых показаниях, — о том, что в центре состояли Рухулла Ахундов, Султан Меджид Эфендиев, Газанфар Мусабеков, Дадаш Буниатзаде... Уточнялось, что все вместе они ставили задачу свержения Советской власти в Азербайджане, отторжения его от СССР и реставрации капиталистической собственности, а для этого не брезговали никакими средствами. Эти «показания» были поразительно похожи на те, которые давались на троцкистско-зиновьевском и троцкистско-бухаринском процессах в Москве, очевидно, следователи на местах придерживались «высоких» образцов и не утруждали себя изобретательностью, разнообразием. Для обвиняемого Гамида Султанова придумали такой красноречивый оговор: «Мы стали на путь грязной измены нашей Родине, на путь закабаления счастливого и свободного азербайджанского народа».

Опять понадобилось расширить круг активистов антисоветского центра, и на свет родилось еще одно «показание»: «С нами были бывшие национал-уклонисты — наримановцы, участники всякого рода групповщины и атаманщины, осколки троцкистов и бухаринцев. Персонально в центр входили (вместе с ранее названными) Али Гейдар Караев, Юсиф Касимов, Таги Шахбази. Они сообща ждали момента, когда можно будет учинить кровавую расправу с рабочими, колхозниками и трудовой интеллигенцией Советского Азербайджана».

Обратим внимание, это показание датируется 28 октября, а в первых числах ноября Юсиф Касимов был арестован за тысячи километров от Баку, в Иркутске.

Не составляет секрета, каким образом вырывались признания, подобные тем, которые приводились выше. И от Юсифа Касимова добивались аналогичных показаний. Менялись следователи, допрашивавшие его сначала в тюрьме близ Иркутска, затем в тюрьмах других городов.

Все обвинения строились на показаниях обвиняемых, доказательства не были нужны, ибо повсюду торжествовали «юридические установки» Вышинского, разработанные в угоду Сталину. Ну, а если арестованный и под истязаниями, пытками не подписывал ложный протокол, его все равно осуждали. Наверное, и потому, что Касимов был несгибаемым на допросах, а скорее потому, что дело Юсифа Ибадовича рассматривалось отдельно от его товарищей — азербайджанских партийцев, он избежал расстрела. Сидеть бы ему до конца своих дней в сибирском лагере,.где обрекали на преждевременную смерть, не будь тех перемен, которые произошли во второй половине пятидесятых годов в стране.

О чем думал за колючей проволокой таежного лагеря, в коротких перерывах между каторжным трудом, и вечером на нарах номерной заключенный Юсиф Касимов? Вспоминал Бакинскую коммуну и себя, молодого коммуниста из Сальяны, защищавшего ее, вспоминал, как был на нелегальном положении и поднимал крестьян на борьбу с интервентами и местной реакцией. В памяти всплывали статьи о литературе, школе и партийной работе, которые он писал для журналов и газет.

Он видел Ленина на партийном съезде в Москве, ему посчастливилось перевести на азербайджанский язык письмо Владимира Ильича «Товарищам коммунистам Азербайджана, Грузии, Армении, Дагестана, Горской республики» и зачитать его в мае 1921 года на Первом Всеазербайджанском съезде Советов. В бытность его секретарем райкома в Балаханы и Сабунчи, на забратской земле открывали первый советский нефтепромысел. Сколько раз он бывал в Ленинграде с Кировым на «Электросиле», «Красном выборжце», Невском металлическом, на Балтийском судостроительном!.. Этот выстрел в Смольном в Мироныча, общего любимца, убийство страшное, коварное, во многом непонятное... Кому оно было на руку? Сколько людей пострадало вслед за этим выстрелом!

Его, Касимова, тоже судили в Особом совещании по закону декабря тридцать четвертого года, судом скорым, закрытым, без защитника, без права на обжалование и пересмотр приговора.

Охранники лагеря, молодые, несущие свою службу парни верили, что он, Юсиф Касимов, — заклятый враг народа, шпион, диверсант, вредитель. Они не сомневались и в тяжкой вине людей, имевших куда больший, чем Касимов, партийный стаж, с которыми переписывался Ленин, кому он непосредственно давал важнейшие поручения.

Не читал Юсиф Касимов, что писали в Баку об «антисоветском» центре, в который якобы и он входил. «Величайшее возмущение и гнев охватили рабочих, колхозников и трудовую интеллигенцию орденоносного Азербайджана, как только они узнали о вопиющих, дьявольских преступлениях, совершенных перед социалистической Родиной мерзкими, отвратительными псами из фашистской банды, — говорилось в одной из газетных передовых. В выражениях не стеснялись, взять хотя бы. заголовки, стоявшие над откликами читателей: «Раздавить гадину», «Никакой пощады бешеным собакам», «Сурово покарать презренных бандитов»! Участь обвиняемых предрешалась заранее: в печати официально объявлялось, что «суд до конца распутает клубок подлой контрреволюционной деятельности шпионов, диверсантов, террористов. Суд покажет, как на протяжении ряда лет, двурушничая и скрывая свое лицо под маской, плели предатели тонкую нить провокаций, измен и шпионажа, на протяжении ряда лет выполняли они грямые задания иностранных разведок».

Эти слова, типичные для того времени, отражали настроения и чувства основной массы людей. Они обоготворяли Сталина и пылали ненавистью к его врагам, а значит, и к своим врагам. Мало кто постигал истину, видел происходившее в подлинном свете.

По всему Союзу повторяли строки из поэмы «Нарком Ежов»:

Великого Сталина пламенный зов

Услышал всем сердцем, всей кровью

                                                    Ежов.

Летит от народов к батыру Ежову:

Спасибо, Ежов, что, тревогу будя,

Стоишь ты на страже страны и вождя!

Авторитарная власть уже пронизывала все клетки общества, страх довлел над людьми, сочетаясь с восторгами перед достигнутыми успехами, которые дружно приписывались одному, сверхпрозорливому человеку. Репрессивная машина раскручивалась, набирала обороты, подминая под себя и нешаблонные, отличные от канонических мысли, и тысячи жизней, 1108 делегатов XVII съезда партии, съезда «победителей», были обречены Сталиным на уничтожение. В этом числе и делегат Юсиф Касимов. По сталинскому счету и он, брошенный за решетку, списывался с белого света, и все-таки он остался жив.

Только ли ослепление культом, мощный пропагандистский пресс и жестокие карательные меры лишали людей в тридцать седьмом году самостоятельности суждений, заставляли их принимать адские нагромождения лжи? Отступали здравый смысл, элементарная логика?!

Нет, все было совсем не просто. Тридцать седьмой год готовился загодя, исподволь. Ему предшествовали репетиции, пробные шары, предварительные всевозможные «разоблачения» и дискредитация кадров. Едва ли не каждый приметный деятель, видный работник компрометировался, оказывался «меченым», во что-то замешанным, в чем-то замаранным. Поначалу это в большинстве случаев не влекло за собой физической расправы. Доносительство, подсматривание в замочную скважину, наклеивание ярлыков одобрялось и всячески поощрялось. Это прослеживается и на примере политической биографии Юсифа Касимова.

Год 1929-й -в нашей истории по-недоброму примечателен. Последняя оппозиция — «правых» (Бухарина, Рыкова, Томского) была подавлена, демократия нещадно искоренялась, утверждалась неограниченная личная власть «отца народов». Ересь усиленно выискивалась на местах, хотя ее там не было и в помине. Никогда не был в оппозиции Юсиф Касимов, однако его, секретаря ЦК АКП(б), в 1929 году обвинили в групповщине и вынесли взыскание «за проявления правого оппортунизма на практике». Касимова публично отнесли к числу людей, «нарушивших свои обещания», данные партии в лице вождя нашей партии т. Сталина». Это уже было грозное предупреждение. Далее последовали доносы, подписные и анонимные, в которых он представал как оголтелый мусаватист, обманным путем пробравшийся в партию и опекающий ее злейших противников. Поклепы накапливались, находили понимание. Один из доносов, целиком присоединяясь к нему, сочла нужным поместить на своих страницах «Комсомольская правда». Демагогия была в порядке вещей, и шаткие аргументы автора письма не смущали редакцию: «Я категорически утверждаю, что Юсиф Касимов, секретарь ЦК АКП(б), не был членом нашей партии и, как мне передавали другие (?!), был мусаватистом. Я не знаю, какая организация его принимала в партию... Протесавшись в руководство АКП(б), через партию создал себе авторитет и положение».

Статья бросала комья грязи и в других деятелей Компартии Азербайджана — А. Караева, Ч. Ильдрыма, Г. Агавердиева, Д. Буниатзаде. В заключение газета призывала: «Нужно ударить по «аллилуйщикам», срывающим выполнение решений Центрального Комитета, нужно сменить разложившиеся кадры..., развенчать теорию о незаменимости разложившихся. Мы убеждены, что старое, сгнившее, а также чуждое по-своему прошлое будет сметено волной активности бакинских большевиков под новым руководством, которое извлечет уроки из тяжелого опыта последних лет.

В 1929 году Центральная контрольная комиссия-ВКП(б), возглавляемая Серго Орджоникидзе, еще могла отстоять честного коммуниста. Мне встретился протокол заседания ее президиума от 1 октября: «На основании-проверки комиссии тт. Коковихина и Цейтлина считать,что обвинения, опубликованные в «Комсомольской правде» 11 августа 1929 года о том, что тов. Юсиф Касимов принадлежал к мусаватистам, не соответствуют действительности».

Однако, несмотря на это, Касимов вплоть до дня ареста был под подозрением и на репутацию Юсифа Ибадовича еще не раз наводилась тень. И в период работы Касимова в Ленинграде, Иркутске всплывали «материалы» о его принадлежности к мусавату, о двуличии, непролетарском происхождении. Переписка Касимова контролировалась, его адресаты брались на карандаш. Всего несколько слов черкнул в январе 1932 года Касимов из Ленинграда наркомфину Али Мамедову: «Дорогой нарком, чтобы не дразнить «гусей», пишу только открыточку. Спасибо за письма. Их получил только сегодня. Еще жив и работаю. Чувствую себя хорошо, бодро. Всех вас помню хорошо. Жму крепко руку. Твой Юс.». С безобидного, коротенького послания была снята копия, подлинность которой удостоверял капитан госбезопасности Борщов.

Готовя эту статью, я встречал документы удивительные, казалось бы, несуразные, разум отказывался их принимать. Абсолютно безнравственные по сути своей, они характеризовали и обстановку, духовный климат тех лет. 148 бакинских студентов, приехав на производственную экскурсию в Ленинград, оказались без ночлега. Помог секретарь Смольнинского райкома партии Ю. Касимов, устроил ребят в общежитии. А по приезде домой руководитель студенческой группы, комсомольский работник Е. Игнатенко вынужден был держать ответ. Объяснение его весьма любопытно: «Данное заявление мне пришлось писать с тем, чтобы внести ясность о том разговоре с Ю. Касимовым, который я имел в Ленинграде в течение 10 минут, и заверить ЦК АЛКСМ и ЦК АКП (б), что ничего антипартийного внести не хотел и не мог сказать... Сознаю, что разговор с Ю. Касимовым способен привести к нехорошему результату».

Еще больший резонанс вызвала экскурсия педагогов-географов в Москву и Ленинград. Рапорты-доносы о том, что педагоги побывали у Ю. Касимова, легли на стол М. Д. Багирова и наркомвнудела Азербайджана Ю. Сумбатова-Топуридзе. О чем же сигнализировали доброхоты-осведомители? «Ответработница ЦК союза работников начальных и средних школ Азербайджанской ССР Лебедева сказала по возвращении: «Вот у нас в Азербайджане нужда в кадрах, а такой дельный и подготовленный работник, как Касимов, работает в Ленинграде...» Шла определенная работа среди экскурсантов в смысле поднятия авторитета Ю. Касимова и его единомышленников».

Мы многое узнали в последнее время о трагедии, которую влекла за собой насильственная коллективизация, о муках и страданиях крестьян, зачисляемых без разбора в кулаки. Эта беда не обошла и Азербайджан. Обращение к жизненному пути Ю. Касимова приподнимает завесу и над тем, что происходило тогда в азербайджанской деревне. Далеко не один Н. Бухарин видел пагубность безжалостных экспериментов и массовых расправ, обрушившихся на крестьянство. Под градом нападок Юсиф Касимов, выступая в 1930 году на VI съезде коммунистических организаций Закавказья, бесстрашно заявил: «Я против тех преступных методов, с которыми наши работники приезжают в деревню, я против той партизанской системы, с которой руководство приезжает в деревню, я против тех партизанских набегов, которые производились на деревню, я против безобразных административных методов».

Он открыто сказал, что «дискредитировалась сама идея коллективизации». Речь его хочется цитировать и цитировать: «Мы не выяснили еще, почему на десятом году существования Советской власти в Азербайджане мы вдруг имеем выступление крестьян против нас, почему это вдруг мужик, бедняк и середняк, пошел за кулаком... Мы подошли к нашей деревне не как к деревне настоящей, а как к деревне отвлеченной, какую бы хотели иметь... Как собирались у нас в деревне недоимки по просроченным денежным обязательствам? Худшего быть не может. Что я обнаружил в Нухинском уезде? Задолжал бедняк 10 рублей, и головотяпы уже ни с чем не считаются, кричат: давай самовар, давай скот, и продавали все это без всяких разговоров. Нет такой деревни, где бы у двух-трех десятков крестьян не распродали бы имущества, — и главное не у кулаков, а у бедноты и середняков».

То, о чем говорил Ю. Касимов, было системой. В подкрепление его слов сошлюсь на документы, хранящиеся в архивах. В том же тридцатом году в Астрахан-Базарском районе Азербайджана, объявленном районом сплошной коллективизации, крестьяне, отказывавшиеся вступить в колхозы, лишались избирательных прав. В селении Граглы Сальянского округа арестовали жителей, не желавших войти в колхоз. «Кто за Советскую власть— записывайся в колхоз, кто против — в тюрьму!» — так действовали в Касум-Исмаиловском районе. В Кюрдамире по селам ходили с револьверами, угрожая сослать в Архангельск тех, кто колеблется со вступлением в колхоз. А в Кедабеке и Шамхоре переписывали все имущество колхозников, вплоть до посуды и постели».

На том же VI съезде коммунистических организаций Закавказья в Тифлисе выступал и М. Томский, уже выведенный из состава Политбюро. С позиций нынешнего дня нам дано трезво взглянуть на программу «правых». Приведу отрывок из речи Томского: «Смысл борьбы правой оппозиции с партией, к которой и я примыкал, заключается в том, что правые выступили против решительного наступления на кулака, возражали против быстрых темпов индустриализации страны, расходились с партией в оценке классовых отношений на селе, а в связи с этим и по вопросам коллективизации. В своих документах правые довольно ожесточенно нападали на линию партии. В числе таких членов ЦК был, как вы знаете, и ваш покорный слуга, а также Рыков и Бухарин»...

М. Томскому, как и другим руководителям «правой» оппозиции, приходилось в силу сложившихся обстоятельств признавать свои ошибки; взгляды Н. Бухарина и его единомышленников были отнюдь не во всем бесспорны. Но время — высший судья — показало, что их несогласия со сталинской политикой на селе, их боль за те.последствия, которые несла с собой скоропалительная, антигуманная, подрывающая аграрные хозяйства коллективизация, отнюдь не были беспочвенны, скорее, наоборот.

***

После XX съезда партии Юсйф Ибадович Касимов стал заведующим отделом административных, планово-финансовых и торговых органов ЦК Компартии Азербайджана. Его избрали депутатом Верховного Совета республики. Каким же зарядом идейной чистоты, нравственной энергии, революционного мужества надо было обладать, чтобы спустя восемнадцать лагерных лет продолжить политическую, общественную жизнь, отдаться ей без остатка! А отпущен ему был лишь один год.

Юсиф Ибадович был доступен всем, и к нему шли люди. Шли, чтобы сдвинуть с точки замерзания живое дело, шли за справедливостью. Мне, молодому в ту пору журналисту, работавшему над книгой «В осажденном Бресте», случалось неоднократно встречаться с Ю. Касимовым. Он близко к сердцу принял судьбу наших земляков, участвовавших в обороне Брестской крепости, помог полной реабилитации ряда из них. Мне запомнились его умные, пытливые глаза на неестественно худом, со впалыми щеками лице, почерневшие, обожженные кончики пальцев, его умение, сопереживая, слушать своего, годившегося ему в сыновья собеседника.

Таким был коммунист Юсиф Касимов, таким было время, выпавшее на его долю, на долю его поколения.

живи и помни

Утверждая демократию и гласность, мы избавляемся от сталинщины и застоя

В одной из недавних публикаций «Бакинского рабочего» о временах массовых репрессий сообщалось, что в Азербайджане, как враги народа, были арестованы тридцать два руководителя районных партийных организаций. Считалось, что теперь никого из них не осталось в живых. Но неожиданно отозвался Муса Лятифович Шихиев, бывший первый секретарь Касум-Исмаиловского райкома партии. И вот он в редакции.

- Восемнадцать лет я провел в тюрьмах и лагерях, испытал на себе и камеру-одиночку, и холодный карцер. Все, проходившие со мной по «делу», не выдержали ежовско-бериевского ада, уцелел я один, — рассказывает Шихиев.

Мусе Лятифовичу далеко за восемьдесят, на каторжном лесоповале, он повредил ногу и сильно хромает. Однако, несмотря на пережитое и наперекор возрасту, выглядит бодро, в глазах сохранился интерес к жизни, и память верно служит ему. В том, что воспоминания Шихиева и в деталях точны, я мог убедиться, познакомившись с множеством документов в архивах.

— Надо непременно и безотлагательно создать вАзербайджане отделение общества «Мемориал», — говорит Шихиев. — Этого требует наш общий долг перед жертвами сталинских расправ, это необходимо для того, чтобы сталинизм никогда больше не поднял голову, — Муса Лятифович показывает ответное письмо изМосквы от учредителей «Мемориала», в котором ему предлагают выступить на месте в качестве зачинателя.

До того, как обратиться в прошлое, наша беседа идет о настоящем, о живучести сталинизма, о вирусах его, оставшихся в воздухе, которым мы дышим, и поражающем сознание иных, и не столь уж редких людей.

— В ноябрьские тревожные и тяжелые дни минувшего года видел я в центре Баку возбужденную группу молодежи, которая шла по улицам с криком «Сталин! Сталин!», — вздыхает Шихиев.

В Москве с полгода назад состоялся суд по иску отставного прокурора Шеховцова, рьяно защищавшего Сталина, с которым нас познакомило Всесоюзное телевидение. Но, и неоднократные выступления в прессе историков, писателей, экономистов с разоблачением сталинщины убеждают отнюдь не всех. Все еще встречаются в почте письма вроде тех, что принадлежат перу бакинца Миронова или ленинградки Хамаритовой: «Я сам инвалид Великой Отечественной войны, и обидно, что такого человека, как Сталин, сравнивают с мусором. Сталин был чист перед советским народом, он расстреливал тех людей, которые ему и всему советскому народу мешали правильной и честной жизни»; «Уж критиковали мы (при Сталине) невзирая на лица и любая трибуна предоставлялась!.. Все было поставлено для человека и ради человека. Демократия была, вам и не снившаяся! И работали мы не ради денег, а ради счастья каждого человека: у всех было пролетарское воззрение... Иосиф Виссарионович Сталин всего себя отдал простому народу».

Конечно, самым действенным средством против сталинщины будет прочный успех перестройки и в то же время оздоровление общества невозможно без обнародования всей Правды о былом и полной расчистке оставшихся завалов и наслоений. Тут в немалой степени помогут и преданные гласности подлинные материалы о кровавых преступлениях и пагубных просчетах, совершенных лично Сталиным и его подручными, и свидетельства лиц, пострадавших от репрессий. Все меньше и меньше остается среди нас этих узников ГУЛАГа, поэтому их рассказы приобретают особую цену.

Биография Мусы Шихиева во многом типична для людей его поколения. Крестьянский юноша из казахского села, он был одним из организаторов комсомола в родных краях, участвовал в первом съезде Коммунистического Союза Молодежи Азербайджана. Служил в самом начале двадцатых годов в Аздивизии, сторожил границы молодой Советской республики. Затем его, курсанта совпартшколы, выдвигают на руководящую комсомольскую работу — в уезде, Баку. По комсомольской путевке он едет учиться в сельскохозяйственный институт. Окончив его в самый разгар коллективизации, становится участковым агрономом в Агдаше. В 27 лет он уже — ответственный работник ЦК Компартии Азербайджана, в 29 лет — избирается первым секретарем Касум-Исмаиловского райкома партии.

Он был сыном своего времени, горячим сторонником генерального курса партии. Изо всех сил старался, чтобы крупнейший в ту пору хлопковый район республики был ведущим, не очень задумывался над тем, почему колхозники, в отличие от горожан, не имеют паспортов и ограничиваются в передвижениях. Отгонял от себя мысль о том, что оплата за трудодень далеко не соразмерна изнурительной работе на хлопке. Оправдывал издержки коллективизации всеобщим счастливым будущим, которое не за горами. Но с Марданом Шириновым, начальником райотдела НКВД, выискивавшим повсюду контрреволюцию, не раз вступал в конфликты и защищал от него заподозренных в крамоле крестьян. Позднее ему припомнят и это.

Муса Шихиев возглавил районную парторганизацию в год убийства Кирова. Шла нещадная расправа с теми, кто состоял ранее в оппозиции, с «чуждой народу» интеллигенцией — в Москве, Ленинграде, Киеве, Тбилиси, Баку... А до Касум-Исмайловской глубинки доходили указания о неустанном повышении бдительности. Хотя официально заявлялось, что социалистический строй победил окончательно и по всему фронту, гуманность отвергали с презрением. Задолго до тридцать седьмого года с трибуны провозглашалось: «К нам приходят с пропагандой гуманизма, как будто есть на свете что-либо более истинно человечное, чем классовая ненависть пролетариата».

С кадрами разделывались, и тогда же от Сталина исходил лозунг: «Кадры решают все». Страна Советов демонстрировала и подлинные свои достижения, изумлявшие мир, — полеты Чкалова, Громова, Гризодубовой и их товарищей, станцию Папанина на Северном полюсе. Все это служило своеобразным противовесом «троцкистско-зиновьевским процессам» и поддерживало воодушевление широких масс. Обрекая миллионы на тяжелый труд, пренебрегая их благосостоянием, в стране подвиги отдельных героев-стахановцев заводов и полей поднимали, теряя всякое чувство меры, превращали их в объект безудержного поклонения. Такая установка поступала из Кремля.

Было бы предосудительным подвергать сегодня сомнению действительный вклад в народное хозяйство тружеников-новаторов тридцатых годов, — в большинстве своем они были достойны признания. И не их вина в том, что предпочтение, отдаваемое единицам, не скрашивало жизнь основного числа людей.

В бытность Мусы Шихиева секретарем райкома в районе отличилась Басти Багирова, собравшая рекордный урожай хлопка. Она была яркой, выдающейся натурой, смотрела вперед, и это хорошо понимали и поэт Самед Вургун, и партийный работник Муса Шихиев. Собирая материал для поэмы о Басти, Самед Вургун приезжал в Касум-Исмаиловский район. Поэт и секретарь райкома были земляками: их отчие дома стояли рядом в казахском селении Салахлы, ровесники Самед и Муса учились в одной школе. Поэт больше доверял своему глазу, своему сердцу, но и рассказы секретаря о незаурядной колхознице были ему интересны.

Не по-казенному, а увлеченно распространял Шихиев опыт Басти среди хлопкоробов района. И для него был торжественным день, когда вручал Басти партийный билет. Казалось бы, с отношением Мусы Лятифовича к стахановскому движению и его лучшим представителям все ясно, однако именно по этому поводу Шихиеву было предъявлено грозное, чреватое опасными последствиями обвинение. 27 июня 1937 года Бюро ЦК КП Азербайджана обсуждало вопрос «О результатах расследования фактов гонения и дискредитации орденоноски-стахановки Басти Багировой в Касум-Исмаиловском районе».

Шихиеву приписали травлю Басти Багировой и передовых хлопкоробок Мании Керимовой, Гюльзар Мамедовой. Его исключили из партии, а в постановлении, опубликованном в газетах, поручалось прокурору республики «в декадный срок расследовать весь материал, представленный комиссией ЦК, и факты, сообщенные на Бюро ЦК, и организовать показательный судебный процесс над всеми виновниками этого дела».

О том, что подобное обвинение не было случайностью и преследовало вполне определенные политические цели, подтверждает кампания, проводившаяся повсеместно. Возвышая избранников из среды народа, им усердно противопоставляли лиц неугодных. И по адресу руководителя «Азнефтекомбината» летом 1937 года было сказано: «Фашистский шпион Слуцкий, как огня, боялся масс. Он всеми способами отгораживался от стахановцев, ударников... И это понятно: враг, у которого совесть запятнана преступлениями перед Родиной и народом, будет избегать масс, их критики и самокритики, общения с передовыми людьми, партийными и беспартийными большевиками».

Бесспорно, Муса Шихиев мог стать жертвою респрессий просто потому, что на него пал жребий. Усиление «классовой борьбы» (а Сталин еще в 1921 году жаждал перенести в Закавказье «остроту классовой борьбы») требовало находить и разоблачать все больше врагов в различных слоях общества. Сыграло свою роль и неудовольствие, которое вызвал Шихиев у всесильного и злопамятного Мир Джафара Багирова. Проездом в Кировабад Багиров ненадолго останавливался в районном центре Гераньбое, заходил в кабинет секретаря Касум-Исмаиловского райкома и, не увидев своего портрета на стене, бросил с упреком: «Первый секретарь райкома всех вождей любит, за исключением первого секретаря ЦК Компартии Азербайджана!».

Муса Лятифович перехватил взгляд Багирова, — столь же темными и мрачными были эти глаза на совещании в Центральном Комитете, когда разбушевавшегося «вождя». пытался вразумить Рухулла Ахундов: «Мир Джафар, не превращай ЦК в ЧK!».

Через несколько месяцев после той истории в Гераньбое Багиров выступал с докладом на пленуме ЦК Компартии Азербайджана и, заявил, что существует Казахская контрреволюционная группа, в которую входят Гамид Султанов, Мухтар Гаджиев, Исрафил Ибрагимов и другие. Поздно вечером Багиров вызвал к себе Шихиева и заявил: «Ты ведь тоже родом из Казаха. Не взял слово в прениях, не захотел поддержать разоблачений!». Объяснения Мусы Лятифовича не понадобились.

Интервал между исключением из партии и арестом составил три месяца. Муса Лятифович не строил иллюзий в отношении участи, которая его ждет. Писал в ЦК ВКП(б), в «Правду», а оттуда не было вестей. Близкие советовали ему уехать в Среднюю Азию — там живет двоюродный брат Максуд Шейхзаде, уважаемый писаель, драматург, поэт. Отец жены, страшась обыска, без ведома Шихиева сжег любовно собранную Мусой Лятифовичем библиотеку. В его положении лучше бы не читать газеты, но почтальон по-прежнему приносил их исправно. Публиковались указы о награждении орденом Ленина Н. И. Ежова и А. Я. Вышинского «за выдающиеся заслуги по выполнению правительственных заданий». Ордена Ленина был удостоен и наркомвнудел Азербайджана Ю. Д. Сумбатов-Топуридзе, также «образцово и самоотверженно» выполнявший особые задания. На митингах в Баку, в районах Азербайджана приветствовали «боевого руководителя наркомвнудела Николая Ивановича Ежова, воспитанника Ленина и Сталина, готового в любую минуту отдать свою жизнь за дело рабочего класса, на благо Отчизны».

Показательного судебного процесса над Шихиевым и его «пособниками» не было. Два года томился он в одиночной камере внутренней тюрьмы НКВД Азербайджана. Был он в заключении человеком без имени, носил на груди номер «1317». В. кабинете Сумбатова-Топуридзе его удостоил «беседой» М. Д. Багиров: «Признавайся, это нужно партии!» Для пущей убедительности своих слов Багиров в кровь разбил ему лицо.

Вплоть до мая 1939 года Шихиев не оговаривал ни себя, ни других. На допросах и под пытками не удавалось вырвать у него признания. Подписал, не глядя, подсунутые ему бумаги лишь после того, как к нему применили так называемый 100-часовой режим. Менялись следователи, добивавшиеся показаний, а он должен был стоять на опухших ногах под световым лучом рефлектора и не спать.

«Гонения стахановок» присутствовали в приговоре между прочим. Мусе Шихиеву вменялись в вину преступления посерьезнее — состоял в контрреволюционной, буржуазно-националистической, повстанческо-террористической, вредительской организации, готовил убийство Мир Джафара Багирова. От своих прежних «показаний» Шихиев в военном трибунале отказался, сказал, каким образом они были добыты. Возможно, мужество на суде избавило его от расстрела, и десять лет лагерей выглядели, как милость.

— Впрочем, лагерь на крайнем севере Урала, куда меня привезли, обеспечивал, как правило, скорую смерть, — вносит ясность Муса Лятифович. — Морозы, а бараки продувались насквозь, ели впроголодь. Лютый конвой, звери-надзиратели, натравливавшие уголовников на политических. Душа едва в теле, а нужно рубить лес, и горе тому, кто не дотянул до нормы...

Спасла Шихиева профессия агронома. Началась война, требовался лес, а в лагере от недоедания был мор. Пришел приказ создавать огороды, усилить питание зеков-лесорубов. Тут-то и пригодились знания Мусы Лятифовича. Он организовал подсобное хозяйство, взял к себе в бригаду подходящих людей.

Окончание срока для «врага народа» вовсе не означало освобождения. Лагерь цепко держал его еще не один год. Разве только потом решением Особого совещания его этапировали в Удерейский район Красноярского края. На «вечное поселение» в обширных ГУЛАГовских владениях.

В конце декабря 1955 года завершилась одиссея Мусы Лятифовича. Возвратился домой, встретился с женой Тамарой, которая тоже вернулась из ссылки. Документ о его реабилитации подписал председатель Военной коллегии Верховного суда СССР генерал-лейтенант юстиции А. Чепцов. Через несколько месяцев суд под председательством А. Чепцова вынесет в Баку приговор Мир Джафару Багирову и его главным сообщникам. Справедливость восторжествует, история все расставит по своим местам.

— На прошедшее я теперь смотрю совсем не теми глазами, что прежде, — замечает Муса Лятифович. —Сознаю, какой бедой для партии, народа, социализма были Сталин и его соратники, куда завели нас безгласие,административно-приказная система. Жутко слышать от некоторых ветеранов, по инерции твердящих «Лес рубят,щепки летят!». Я был в лагерях, где прекрасные наши люди под дулами рубили лес. Сколько голов летело!

Мы говорим о демократии, без которой нет свободной,полноценной жизни, истинного волеизъявления народа. У этой демократии, как и вообще у нашей перестройки, немало противников, одержимых ностальгией по сталинщине, людей, которых вполне устраивали нравы и порядки брежневского безвременья и застоя.

— В момент ареста я был членом ЗакЦИКа, — слышу я от Шихиева. — Однако никакой парламентской неприкосновенности и в помине не существовало. Ордер на обыск и арест оформили задним числом.

Перестройка, спрессовавшая и по-новому осветившая наш политический опыт, заставляет глубже и без сплошных восторгов осмысливать пройденное. В 1923 году восемнадцатилетний Муса Шихиев, как и его товарищи, с готовностью одобрял учреждение Особого совещания в ОГПУ, ведь оно, хотя гражданская война была позади, вводилось для того, чтобы быстрее и беспощаднее наказывать врагов революции. В том Особом совещании (Ленин болел и это делалось без него) еще ограничивался произвол, но отступление от демократии, творившееся втайне и наспех — привело в дальнейшем к вопиющему беззаконию, к ударам по своим.

Причины несчастий еще не так давно нам виделись в том, что в годы культа партия потеряла контроль над карательными органами. Так ли это? Секретари ЦК в Грузии и Азербайджане Л. П. Берия и М. Д. Багиров вплотную занимались наркомвнуделом, а Сталин и его партийное окружение направляли и координировали всю работу репрессивного аппарата. Партия в своей массе была просто отстранена Сталиным и его окружением от контроля. Только надежные правовые гарантии, безотказно действующие законы, обязательные для любого, способны оградить личность от злонамеренных покушений. Поэтому мы и создаем правовое, социалистическое, в ленинском понимании, государство.

До ухода на пенсию Муса Лятифович работал в республиканском Министерстве мелиорации и водного хозяйства, был начальником отдела кадров, членом коллегии. Далеко небезупречен был тогда ряд проектов гидростроительства и осуществление их повредило впоследствии природе, очень дорого обошлось бюджету республики. Однако и он, Шихиев, в числе других, не отвергал директив, спущенных сверху. Как старый коммунист, он с агитпоездом «Комсомольской правды» в середине семидесятых годов был на западном участке БАМа, побывал на Саяно-Шушенской ГЭС, Гусиноозерской ГРЭС. Беседовал с молодыми строителями, восхищался дорогой в тайге, электростанцией-гигантом и не вникал в экономическую целесообразность БАМа, в то, как привычно игнорируются бытовые и культурные нужды людей. Пребывал, как и большинство граждан, в неведении.

Избавляясь ныне от зон секретности и полюсов недоступности, мы должны знать обо всем, что происходит и планируется в стране!

Сталинизм—обратный ход социализма; брежневщина и ее деформация берут корни в культе личности «великого вождя». Нам не дано начать новую жизнь с чистого листа, от прошлого так просто не отречься, оно не хочет сдавать своих позиций, норовит приспособиться, изменить облик, оно надеется взять реванш.

В шестидесятых годах были написаны эти строки Е. Евтушенко, пронзительно актуальные в наши дни: «И я обращаюсь к правительству нашему с просьбой: удвоить, утроить у этой плиты караул, чтобы Сталин не встал, и со Сталиным — прошлое. Я речь не о том сокровенном и доблестном прошлом веду, где были Турксиб и Магнитка, и флаг над Берлином. Я в случае данном под прошлым имею в виду забвение о благе народа, наветы, аресты безвинных».

Живи и помни!

ПРАВДА О «ДЕЛЕ А. Г. КАРАЕВА»

В истории Коммунистической партии Азербайджана Али Гейдар Керим оглы Караев является одним из видных представителей поколения большевиков, самоотверженно борющихся за социальное и национальное освобождение азербайджанского народа. В характеристике, написанной С. М. Кировым отмечалось: «Тов. Караев — преданный партийный работник. Проявил энергию и в партийной, и в Советской области, а также в организации Азербайджанской Красной Армии как наркомвоенмор. Владеет тюркским языком и пером. Как литератор проявил большую работу в подполье».

А вот что писал, пытаясь защитить А. Г. Караева в 1936 году от клеветнических нападок М. Д. Багирова и его приспешников, бывший первый секретарь Заккрайкома партии Мамия Орахелашвили:

«А. Караев — один из выдающихся азербайджанских большевиков, с 1919 г. крепко дравшийся за большевизм, за боевой пролетарский интернационализм... Вероятно А. Караев сразу не родился политическим большевиком, возможно в период Закавказского сейма (февраль—май 1918 г.) у него были шатания, но как бывшего меньшевика Закавказская партийная организация его не знала».

Член большевистской партии с мая 1919 года А. Г. Караев на Первом съезде Компартии Азербайджана был избран членом ЦК АКП(б). После победы Советской власти вошел в состав Азревкома, являлся председателем Бакинского ревкома. Одновременно занимал пост народного комиссара юстиции и труда. В июне 1920 г. — январе 1923 г. — нарком по военным и морским делам Азербайджанской ССР. В 1923—1925, 1926—1929 гг. — секретарь ЦК КП(б) Азербайджана. В ноябре 1929 г. был избран секретарем Заккрайкома ВКП(б). В 1930 — 1931 гг. — первый секретарь Гянджинского кружкома партии. В 1932—1937 гг. — учился в институте Красной профессуры, работал в исполкоме Коминтерна и Заочной высшей партийной школе при ЦК ВКП(б). Во второй половине 30-х годов А. Г. Караев разделил трагическую участь многих представителей Азербайджанской партийной организации, став жертвой беззакония и сталинских репрессий. Таковы основные вехи биографии А. Г. Караева.

Спустя 17 лет А. Г. Караев был реабилитирован. В немногих очерках, посвященных жизни и деятельности А. Г. Караева, старательно обходились вопросы, связанные с обстоятельствами его гибели, ничего не говорилось об обвинениях, которые ему были предъявлены. И винить историков в этом нельзя: они не располагали необходимыми документами.

Сегодня, когда открываются хранилища архивов, становятся более доступными для исследователей архивные источники, стало возможным ответить на вопросы о том, как фабриковалось М. Д. Багировым и его сообщниками «дело А. Г. Караева», какие обвинения были ему предъявлены.

Из многочисленных публикаций на страницах нашей печати известно, что зловещий тандем Берия—Багиров был особенно беспощаден к тем, кто знал их преступное прошлое. Вспоминая о своей последней беседе в Москве с А. Г. Караевым в 1936 году, его брат Али-Овсат Керимович незадолго до своей смерти в 1988 году писал, что Али Гейдар высказывал опасение, что приход к партийной власти в Закавказье Берия, а в Азербайджане — Багирова развяжет им руки, позволит развернуть террор в Закавказских республиках, ибо эти авантюристы пользуются самым неограниченным доверием Сталина. Караев поведал брату, что в бытность свою депутатом мусаватского парламента от организации «Гуммет» он получил точные сведения о работе Берия и Багирова в мусаватской разведке. Позднее, когда А. Г. Караев стал секретарем ЦК АКП (б), он не раз пытался найти документальное подтверждение этому в республиканских архивах, но все попытки оказались безрезультатными, т. к. все компрометирующие Багирова и Берия материалы, были похищены.

Берия и Багиров через свою агентуру были хорошо информированы об интересе, проявляемом секретарем ЦК АКП (б) к архивным материалам, касающимся их деятельности. Не случайно в 1928 году при встрече А. Г. Караева с М. Багировым и Л. Берия, последние заявили ему, что «он напрасно так усердно в архивах копается и ищет на них компрометирующие материалы. Там материалов нет и труды бесполезны. Вы своим отношением к нам заставляете считать Вас первым своим врагом».

Достоверность воспоминаний брата А. Г. Караева подтверждается и материалами Верховного суда СССР, занимавшегося в 1955 году пересмотром его дела. В них отмечается, что один из свидетелей, работавший с Багировым в АзГПУ, а также в Тбилиси, заявил на допросе в августе 1954 года о враждебном отношении Багирова к Караеву, что и послужило основанием ареста последнего. Во время следствия и сам Багиров не отрицал своего неприязненного отношения к Караеву как секретарю ЦК, пытавшемуся вскрыть его преступления. А. Г. Караев пресекал интриги и склоки, организуемые Багировым, был одним из инициаторов его снятия с поста председателя АзГПУ.

После отъезда А. Г. Караева в Москву, став в 1933 году первым секретарем ЦК и Бакинского горкома Компартии Азербайджана, М. Д. Багиров не оставлял мысли о том, чтобы убрать опасного свидетеля своего темного прошлого.

После убийства С. М. Кирова, которое Сталин использовал для расправы с бывшими оппозиционерами и укрепления своей единоличной власти, Багиров решил осуществить свой зловещий замысел. С этой целью в журнале-«Политработник Закавказья» (№ 7, 1935 г.) — органе Закавказского Крайкома ВКП(б), — первым секретарем которого был Берия, публикуется обширная статья «Против извращений истории ВКП(б)», в которой подверглась раз