МЕТАСТАЗЫ СТРАХА

Счет, который предъявляем мы сегодня сталинизму, не будет полным,

если не учесть в нем такой пункт,

как разрушение семьи

Писать о судьбах людских, искалеченных эпохой культа, нелегко вообще. Выносить на страницы историю собственной семьи трудно двойне.

Пишу — словно иду по тонкому льду, боясь на каждом шагу поскользнуться, опуститься до личных обид. Пишу — и стараюсь помнить: мой рассказ — не жизнеописание нашей семьи, а попытка проследить на ее судьбе процесс разрастания страха в душах людей, переживших драму разрушения семьи.

...Мой дед, Мамед Ахмедович Наибов, был родом из селения Верхний Акулис Ширванской губернии Нахичеванского уезда. Сыну бедного безземельного крестьянина, проучившемуся в Ордубадском вышеначальном училище, в годы нефтяного бума жизненный путь был предопределен заранее — на бакинские промыслы. Чернорабочий Европейской корпорации нефтяных промыслов, приказчик в лавке — мальчик на побегушках, телефонист акционерного общества «Колокол»...

Первая серьезная должность — конторщик по учету нефти общества «Петроль». «Во время мусаватистского правительства при переезде из города был избит за разговоры в защиту коммунистов. Предупредили, что в случае повторения буду убит...» — напишет он в автобиографии.

Революция. В сентябре 1920 года Мамед Наибов вступает в партию. Ему всего 19 лет. Перед энергичным юношей открыты все пути. Он продолжает учебу. В 25 лет Мамед — ответственный секретарь Баксовета. В 28— председатель «Колхозцентра», начальник планово-финансового отдела Наркомзема, заместитель наркома земледелия, член ЦК, член ВЦИК.

Мамед Наибов к тому времени уже муж и отец. Марьям Джебраилова, моя бабушка, во всем ему достойная пара. Выпускница Пятигорской женской гимназии, знает несколько языков, изучает историю, искусная пианистка. Об отце Марьям-ханум Али-беке на его родине, в Казахе, и на Северном Кавказе по сей день хранится добрая память. Еще до революции, окончив Харьковский университет, он приехал в маленькое ногайское село Канглы, организовал там артель-коммуну, построил с артельщиками мельницу, маслобойку, аптеку, школу, занимался благотворительностью. Азербайджанец, он учил ногайских детей русскому языку.

У Мамеда и Марьям родился сын Тофик, мой отец. Наибовы поселились в доме № 7 на Красноармейской (сейчас — улица Самеда Вургуна). Всем, знавшим тогда эту семью, казалось: в дом навсегда пришло счастье. В числе друзей и желанных гостей — Рухулла Ахундов, Гамид и Айна Султановы, Юсиф Касумов, Гусейн Джавид, Мушфик...

Однажды квартиру на Красноармейской почтил присутствием сам Мир Джафар Багиров и даже удостоил хозяйку дома Марьям-ханум танца со своей сановной особой. С приходом такого гостя вдруг погасло всеобщее веселье. Марьям-ханум вошла с ним в круг, но в глазах ее застыла тревога... Потом, как Кетеван из фильма «Покаяние», мальчик в матроске — маленький Тофик — вежливо попрощался с «дядей», который скоро станет палачом его отца...

Дед и бабушка жили скромно, но безбедно. Зарплата Мамеда Наибова — 550 рублей 16 копеек — по тем временам сумма немалая. Деньги тратились на книги, театр. Бабушка, знали дети, никогда не упустит премьеры в Оперном...

В то время в другом театре — и на подмостках, и за кулисами — лицедеи от политики вели совсем иную игру. Со своими правилами, а чаще без них. В этом театре абсурда ставились всевозможные «дела»: Наркомпроса, Наркомзема, Азнефтекомбината, Каспара, дело энергетиков, Шемахинское дело, Али-Байрамлинское сельскохозяйственное дело...

Тучи сгущаются и над Мамедом Наибовым, хотя внешне это пока не заметно. Даже наоборот. Его профессиональный авторитет растет, он автор нескольких трудов по организации сельскохозяйственного производства, ему поручают составление пятилетнего перспективного плана озеленения Мугано-Мильского массива и Прикуринской полосы, представляются полномочия «привлекать к этой работе как работников Наркомзема, так и других ведомств и организаций».

Пик карьеры — участие в работе Второго Всесоюзного съезда колхозников-ударников в Москве. Короткая встреча с Самим. Групповая фотография на память: Сталин, Калинин, Молотов и он, Мамед Наибов. Речи делегатов: здравицы в честь Вождя, заверения в преданности ему, панегирик коллективизации, немного победных цифр, отмеренные дозы успехов и недостатков.

Но вот апофеоз съезда. На трибуне — научный руководитель Института селекции АН Украины Трофим Дионисович Лысенко. «Буржуазные ученые наблюдали, что есть растения поздние и есть растения ранние. Наблюдали и только. Мы должны заставить растение быть ранним».

Ахинея? Шутка? Нет, это серьезно. Командно-административная система — это насилие над естеством, над самой жизнью. И, увы не только над жизнью растений. «В нашем Советском Союзе, товарищи, люди не родятся, родятся организмы, а люди у нас делаются», продолжает витийствовать «народный академик». И Вождь, молчавший, судя по стенографическому отчету, во время всех выступлений, на сей раз не выдерживает: «Браво, товарищ Лысенко, браво!» Видно, слова об организмах, из которых надо делать настоящих в его понимании людей, бальзамом пролились на диктаторскую душу.

Конечно же, моему деду отводилась в командно-административной,системе лишь роль винтика, пусть с замнаркомовским удостоверением, того самого «организма», который не то, чтобы действовать — и помыслить не мог о ниспровержении основ этой системы. Но Мамед Наибов не стал и ее «барабанщиком». Сегодня с чистым сердцем я могу сказать: мой дед, сам крестьянский сын, не приложил руку к массовому уничтожению крестьян в годы сталинской коллективизации. Напротив, в меру своих сил, он противодействовал этому. 5 января 1936 года, в самый разгар почти безраздельного господства натуроплаты и трудодня, дед подписывает приказ, который разрешает «начальникам управлений, директорам организовывать аккордные и сдельные работы, выделить для этой цели необходимые средства».

Выступая в 1937 году на XIII съезде АКП(б), Мир Джафар Багиров недвусмысленно заявляет: «У нас немало случаев, когда колхозники в ущерб колхозу имеют скрытые индивидуальные посевы на колхозной земле. Вместо беспощадной борьбы с этими вопиющими нарушениями устава сельхозартели, отдельные руководители сами творят эти преступления».

Казалось, ясно: личные крестьянские хозяйства и подворья — отныне вне закона. Но Мамед Наибов, разъезжая по селам республики и видя людей, дошедших до крайней черты бедности, закрывал глаза на сотку—другую колхозной земли. Ведь не помирать же им с голоду! Позже ему за это будет инкриминировано вредительство.

...Дома пока еще ничего не знали. В начале марта 37-го дед сказал, что получил новое назначение в Маштагинский райземотдел и уезжает к месту работы. Больше его не видели.

Только сейчас, спустя 50 с лишним лет, стала известна дальнейшая судьба Мамеда Наибова. 17 марта 1937 года состоялось заседание Бюро ЦК АКП(б) под председательством М. Багирова, на котором было предложено вывести Наибова из состава членов ЦК, исключить его из партии и снять с работы как контрреволюционера-троцкиста. Машина репрессий была запущена. 21 марта деда арестовали. В НКВД Мамед Наибов попал в руки профессиональных костоломов — Борщова и Сумбатова-Топуридзе. «Следствие» шло почти семь месяцев; «тройки», решавшие дела в считанные минуты, еще не появились. Открытого суда, разумеется, не было. Просто однажды позвонили из ГПУ и сказали: придите, заберите вещи арестованного. Вернули рубашку деда. Она была в крови.

11 октября 1937 года Мамед Наибов был приговорен Верховным судом СССР к высшей мере наказания сразу по трем статьям Уголовного кодекса. Он был признан виновным в участии в антисоветской националистической организации, вербовке членов для нее, вредительской работе в сельском хозяйстве.

Страх вполз в нашу семью. После ареста деда репрессии настигали его родственников — так расходятся круги от брошенного в воду камня. Брат Мамеда Наибова Мусеиб был снят с должности замглавврача Шемахинского санатория, у .него отобрали партбилет, вышвырнули из квартиры. Никто из бывших товарищей не рискнул даже взять брата врага народа в попутку до Баку. От самой Шемахи шел Мусеиб пешком.

В Баку его не приняли даже вагоновожатым, отказали в прописке. Мусеиб перебивался случайными заработками, жил у родни, которая, переступив через страх, делилась с ним хлебом и кровом. Доведенный до отчаяния, он пытался покончить с собой. Двоюродные братья Мамеда поменяли фамилии. Незадолго до ареста деда Марьям-ханум, предчувствуя беду, оформила фиктивный развод, думая этим обезопасить себя и сына. Дальнейшие события опрокинули эти наивные расчеты.

Бабушку арестовали в сентябре 37-го. Она ждала этого часа. Процедура ареста шла по отработанному сценарию. В два часа ночи постучали в дверь. Вошли люди в форме НКВД. Переворошили всю квартиру, забрали документы и личные вещи, приобщили к «вещественным доказательствам» фотографию деда со Сталиным, ту самую, что была сделана на съезде колхозников. Дали несколько минут на сборы и прощание с сыном.

В Баиловской тюрьме Марьям Наибовой разрешили свидание лишь со старушкой-матерью Мамеда и тринадцатилетней племянницей Софой, жившей в доме у деда. Первая встреча через решетку, спустя два дня после ареста, ужаснула и девочку, и старушку. Марьям-ханум, их красивая, любимая Марьям, была совершенно седой. «Теперь я верю, что мужа пытали», — только и проговорила она. Уже потом, возвратившись из лагерного небытия бабушка рассказывала, как технично, иезуитски-искусно обрабатывали ее следователи НКВД. «Известно ли вам ,о шпионской деятельности вашего мужа?» — спросили ее. «Нет, мне об этом ничего не известно». «Что ж, так и напишите: «О шпионской деятельности мужа не известно». Получив такое «показание», следователь с милой улыбочкой, на глазах у арестованной женщины, приписал перед частицей «не» букву «м». Получилось «мне известно». Обо всем этом Марьям Наибова расскажет через 19 лет, когда будет давать свидетельские показания против кровавого «киши» и его подручных.

Опустел и обезлюдел всегда такой шумный дом на Красноармейской. Не слышно в нем больше детского смеха: маленького Тофика увезла с собой в Москву сестра Марьям-ханум, где отцу еще предстоит испить сполна чашу унижений, ощутить, как тяжел ярлык сына врага народа. Даже в школу тетка устроит его с трудом.

Уже сам став отцом, в редкие часы воспоминаний, он рассказывал, как завидовал в то время Павлику Морозову, мальчику, донесшему на своего отца. Завидовал предателю, восхищался доносчиком. Потом, с годами пришло отрезвление, а за ним — раскаяние. Но мало ли было их, сверстников отца, для которых с предательства собственной семьи начиналось Большое Предательство? А если кто-то и мучился этими проклятыми вопросами, то страждущая успокоения совесть легко находила ответ, в крылатом афоризме Вождя: «Сын за отца — не ответчик». И летели головы отцов, и седели головы матерей, а у сотен тысяч мальчишек и девчонок появлялась новая семья — детприемник. И новый Отец. Всех времен и народов. Он любил, усмехнувшись в усы, царственно махнуть рукой с Мавзолея ликующим пионерам. Мог подарить бурятской девочке Геле патефон с памятной надписью, а потом оставить о себе другую, страшную память, уничтожив ее родителей.

Сталинизм, лицемерно провозгласивший всю нашу страну одной «большой счастливой семьей», не мог не видеть в традиционных нравственных устоях семьи объективного противовеса идеалам казарменного социализма. Вот почему Сталин и созданная им система пошли на уничтожение семьи.

Уничтожение могло быть не обязательно физическим. Миллионы семей подтачивала эрозия предательства: брат отрекался от брата, сын — от отца, дочь — от матери. Одни делали это в ослеплении внезапной ненависти, поддавшись стадному порыву травли человека, еще вчера самого близкого, родного. Другие шли на предательство, параллизованные страхом за судьбу любимых детей. Третьи малодушничали, отходили в сторону...

Нравственный распад семьи был необратим. Отступничество не прощалось в душе, даже если прощалось на словах. Читая недавно опубликованные в «Юности» воспоминания Ивана Трифоновича Твардовского, брата поэта, я не мог почти физически не ощутить того смятенного разлада между словом и чувством, который звучал в каждой строке. Брат — спецпереселенец не мог простить брата-поэта, обласканного славой, хотя А. Твардовский не погрешил против своей совести. Он просто отошел. Но распад настиг и эту семью — одну из многих.

Счет, который предъявляем мы сегодня сталинизму, не будет полным, если обойти в нем такой пункт обвинения, как разрушение семьи — основы общества.

...Карлаг. Резкий, рваный звук — будто ворон каркнул. Расшифровывается это слово так: Карагандинские лагеря. Можно более дипломатично: Карагандинский совхоз ОГПУ СССР. На долгих девять лет стал Карлаг пристанищем бабушки. Здесь сидели уже вдовы. Официально их именовали по аббревиатуре ЧСИР -- члены семьи изменников Родины. Среди «изменниц» - жена и дочь А. Енукидзе, сестра Маршала Советского Союза М. Тухачевского Елизавета Арватова-Тухачевская, сестры Я- Гамарника, Наталья Сац, Лидия Русланова...

В лагере бабушка подружилась с Руслановой, полюбила ее задушевные русские песни. «Соловей в клетке не поет!» -- отрезала знаменитая певица, когда лагерное начальство предложило ей ублажать себя в свободное от «праведных» трудов время. «Но нам, своим соседкам по нарам, Лида никогда не отказывала», — вспоминала бабушка.

Чем только не занималась Марьям-ханум в лагере: валила лес, строила дороги, копала землю, работала на ферме, была учетчицей... Однажды поставили ее бригадиром над мужчинами. Над уголовниками. Подобная «воспитательная» мера практиковалась здесь довольно широко: люди, особенно женщины, быстро «ломались», попав в среду иных порядков и правил. Но чудо — перевоспитываться стала не бабушка, а ее подопечные. Хватившие лиха ребята чуть ли не на руках носили свою бригадиршу. «Не знаю, почему они меня так полюбили, -- даже много лет спустя удивлялась бабушка, — может, потому, что я напоминала им мать?..»

Ей было тогда не больше сорока. Я видел фотографию бабушки, сделанную вскоре после возвращения оттуда. В пальцах зажата папироса (в лагере она пристрастилась к табаку), седина, лицо в морщинах. А глаза... ну, такие, что, кажется, они никогда уже не смогут зажечься жизнью.

В 1956 году Мамед Наибов был реабилитирован посмертно. Марьям-ханум добилась его восстановления в партии. А через два года ее не стало.

Кончилась эпоха всевластия страха. Но его рецидивы еще долго давали знать о себе, словно генетически передаваясь новым поколениям нашей семьи. Брат Мамеда Наибова Мусеиб после событий 37-го года предпочел затеряться в среде мелких служащих, хотя природные данные и быстрый старт в молодости позволяли ему рассчитывать на большее. Даже оттепель 50-х годов не реанимировала в нем веру в одолимость страха. До самой смерти Мусеиб Наибов работал незаметным конторщиком, отклоняя предложения занять более высокую должность.

Страх словно въелся в моего отца — в его плоть и душу, мысли и чувства. Я помню, в какой безотчетный ужас привела отца моя вполне невинная детская затея. Во втором или в третьем классе мы с ребятами увлеклись собиранием старинных и иностранных монет. И как-то дома я, не ведая, что творю, проговорился отцу, что мы хотим написать письмо в «американский банк» и попросить выслать нам доллар для коллекции. Разразилась настоящая буря: отец допытывал меня, знает ли об этом учительница, пионерская организация?. Строго-настрого запретил даже заикаться о письме. И долго потом не мог успокоиться... Он умер в 1980 году, так и не освободившись от цепкого плена собственной памяти.

Сегодня время востребовало уцелевший генофонд свободной мысли и высокого духа. Нам предстоит демонтировать механизм вселенского страха, превращающего человека разумного в человека отягощенного страхом, — в «гомо фобиес». Да, настали иные времена... Но вот «картинка» из сегодня. Моя дочь шести лет смотрит по телевизору прямой репортаж о встрече в Москве Горбачева с Рейганом. Американский президент выглядит на экране весьма импозантно: молодцевато вышагивает по Красной площади, дарит добрую улыбку малышу. «Папа, выходит, Рейган хороший человек, раз так любит детей?-» — спрашивает моя Света, и я заученно-машинально бросаю ей в ответ; «Смотри, не ляпни это где-нибудь»... И уже потом, осмыслив эти, автоматически вырвавшиеся слова, с болью и грустью осознаю, как глубоко сидит в нас этот проклятый ген страха...

Непомерного мужества потребует от нас эволюция от страха к разуму. Тяжелым будет восхождение к вершинам гласности с подножия деспотии, мучительным — процесс выдавливания из себя раба по капле. Но надо найти этот путь. В одиночку и всем вместе.

ХОЧУ, ЧТОБЫ ОН ВЕРНУЛСЯ

Мой отец, Мамедов Али Самед оглы, родился в 1900 году в городе Ленкорани, в семье ремесленника. В 1919 году вступил в ряды большевистской партии. Вел политическую и просветительную работу от большевистской организации «Адалят». В партизанском отряде сражался против мусаватского режима. После падения Советской власти в Ленкорани вынужден был скрываться от преследований мусаватской охранки.

В ноябре 1919 года состоялось нелегальное собрание коммунистов Ленкоранского уезда, на котором он был избран в состав уездного комитета, участвовал в качестве делегата в работе 1 съезда АКП(б) в феврале 1920 года. Выступал на съезде, приветствовал его участников от имени Ленкоранской партийной организации и информировал о состоянии подпольной революционной работы. По окончании съезда продолжал подпольную революционную работу в Ленкоранском уезде. В те дни ему не было и двадцати лет.

После победы Советской власти в Азербайджане отец был избран председателем Ленкоранского уездного Вонно-революционного комитета. В октябре 1920 года ЦК АКП(б) командировал его в Москву, в Коммунистический университет имени Свердлова. Закончив учебу, он вернулся в Баку, работал в ЦК АКП(б). Потом разновременно возглавлял партийную организацию Ленкоранского уезда, был председателем Гянджинского уездного исполкома, народным комиссаром внутренних дел, секретарем. АзЦИК, народным комиссаром финансов. Избирался членом ЦК АКП(б), членом АзЦИК, ЗакЦИК,ЦИК СССР.

И вот октябрь 1936 года... Отец возвращается из Москвы. На бакинском вокзале его встречает молодая жена с тремя детьми: мне тогда было 9 лет, сестре Ситаре — 6, а брату Фуаду не было и трех месяцев.

Там, на вокзале, в присутствии моей мамы, его и арестовали. Прощаясь, он только успел сказать то, что тогда говорили многие: «Это какое-то недоразумение, все выяснится, и я скоро вернусь!»

Однако он не вернулся, как не вернулись миллионы активных борцов за Советскую власть...

Следствие по делу Мамедова А. С. вел человек, о котором упоминалось в статье «Возвращение», опубликованной 13 мая с. г. в газете «Бакинский рабочий», рассказавшей читателю о славном сыне Азербайджана Юсифе Касимове. Там же приводится текст открытки, которую большой друг моего отца Юсиф Касимов послал ему из Ленинграда в январе 1932 года. Помните, с этой открытки была снята копия, удостоверенная капитаном госбезопасности Борщовым? Он, Борщов, и допрашивал моего отца.

Как выяснилось при реабилитации, отца судили дважды: Особым совещанием НКВД СССР в июле 1937 года, .а потом 7 января 1938 года его судила Выездная сессия Военной коллегии Верховного суда СССР и приговорила к расстрелу.

После ареста отца мы терпели большие лишения: наше имущество было конфисковано, квартиру отобрали, и нас поселили в сыром помещении без окон. Жить там было невозможно...

Нас взяла к себе родственница матери, которая сама ютилась с дочерью в двух маленьких комнатушках без элементарных удобств. Все остальные родственники и знакомые от семьи «врага народа» отвернулись, так как боялись за свою судьбу. Шел 1938 год, и ползли слухи, что жен «врагов народа» тоже арестовывают.

Моя мать, Мамедова Сурья Наги кызы, врач по специальности, не могла уснуть, реагируя на каждый шорох. Звуки останавливающихся перед домом машин вселяли в нее ужас...

Ей недолго пришлось ждать. Однажды ночью 1938 года у подъезда остановилась черная машина, трое вошли в комнату и предъявили ордер на арест. Мне тогда было 11 лет, сестре — 8 лет, младшему брату — 2 года.

Нас тут же хотели определить в детский дом, но родственница матери, у которой мы жили, дала расписку в том, что берет всех нас троих на воспитание. Мать увезли в Баиловскую тюрьму. Это был второй удар по нашим детским сердцам.

Особое совещание НКВД СССР 28 августа 1938 года вынесло приговор — пять лет лагерей, и она была отправлена в неизвестном нам направлении. Мы, дети, пытались узнать о судьбе родителей. И вот вспоминается страшная картина. Так как узнать что-либо о них можно было только у прокурора по особо важным делам Селиверстова, я с восьмилетней сестрой занимал очередь с 5 часов утра, а очередь эта была длиной от улицы Полухина, где находилась прокуратура, до улицы Касума-Исмаилова. В очереди долгими часами стояли старики-родители и дети «врагов народа» с раннего утра, но попасть на прием к Селиверстову удавалось далеко не всем.

Наконец нам посчастливилось попасть к нему, и на мой вопрос, где отец, он сообщил, что тот по приговору сослан без права переписки. Это была ложь, так как отца уже не было в живых. Но нам удалось получить адрес мамы: сначала город Потьма под Москвой, затем Коми АССР, лагерь ГУЛАГа, где строилась железная дорога на Воркуту. К большому нашему счастью, она там работала врачом и по истечении пятилетнего срока была освобождена из лагеря и сослана на станцию Урдома Архангельской области.

Вскоре после ареста родителей жена маминого брата, инженера-электрика Мехмандарова Рашида Наги оглы, ушла от него, и после развода он забрал меня к себе. Брат и сестра оставались жить у тети. Я окончил семь классов шестой школы в Баку и в 1941 году поступил в индустриальный техникум. И вот в 1942 году снова тяжкий удар: как-то, вернувшись домой после учебы, застаю посторонних, переворачивающих всю комнату, — они предъявили ордер на обыск и арест моего дяди. Мне в то время исполнилось 15 лет, когда они увезли дядю в НКВД и после долгих месяцев изнурительного следствия его также объявили «врагом народа» и приговорили к 15 годам лишения свободы. Он вернулся через много лет совсем больным и измученным. Рассказывал, что на одном из допросов следователь ударил его сапогом по лицу, выбил зубы, крича, что дядя не только родственник «врагов народа», но еще и племянник генерала царской армии.

...Наступил 1944 год. Мать находилась в ссылке в Коми АССР. Время было очень трудное, шла война, и тетя отправила сестру и брата к маме, так что в ссылке очутились и дети. А я, 17-летний юноша, тем временем окончил два курса техникума, мечтал смыть позорное пятно сына «врагов народа», пойти на фронт и там доказать свою преданность Родине. Я поступил в военную школу пилотов, скрыв, конечно, участь моих родителей. Там я принял присягу и стал курсантом. В апреле 1945 года закончил эту школу, получил квалификацию пилота 4-го класса, и меня направили для дальнейшего обучения в военно-авиационное училище.

Но к этому времени окончилась война, и моя мечта о фронте так и не осуществилась. Я продолжал учиться в этом училище, когда моя мать, отбыв 3-годичный срок ссылки, вместе с братом и сестренкой попыталась вернуться в Баку, но ей не разрешили здесь жить, и тогда она приехала с детьми в Кировабад. Но и в Кировабаде ей находиться не разрешили. Прописали ее в Шуше, где она устроилась на работу врачом.

В 1948 году, когда ее направили в Баку на курсы усовершенствования врачей, кто-то из доносчиков довел до сведения Багирова М. Д.; что жена врага народа Мамедова Али находится в Баку, обучается на курсах усовершенствования, и в результате в конце 1948 года ее вторично арестовали и отправили в тюрьму. Ее приговорили к пяти годам ссылки и этапировали в Казахстан.

Позже туда приезжают мои сестра и брат, которые вынуждены снова отбывать ссылку вместе с нашей мамой. К этому времени я окончил высшее авиационное училище, сдав экзамены на «отлично» как по теории, так и по летной подготовке на боевом самолете-бомбардировщике.

Но вот беда, в Баку, на допросе маме был задан вопрос о том, где ее старший сын, и после ответа моя карьера военного летчика была окончена. Меня направили в рабочий батальон. Там я отработал три года. Наконец, в 1951 году, демобилизовался и приехал в Баку.

Устроиться на работу с моей биографией было очень трудно, — везде отказывали. Тогда, скрыв, что отец — «враг народа», я устроился на хлебозавод на должность экспедитора: меня это устраивало по времени, так как одни сутки — рабочие, а двое — дома, что давало возможность заняться своим образованием, так как за эти годы я многое позабыл. Но там тоже вскоре узнали про отца, и я был уволен.

Настал 1953 год — год смерти виновника наших мытарств, наших бед и несчастий — Сталина. В том году хотя и истек пятилетний срок ссылки, моя мать была освобождена по амнистии и с детьми вернулась в Баку. Сестра, к тому времени окончив десятилетку в Казахстане, пыталась было поступить в Азербайджанский медицинский институт. Она сдала вступительные экзамены, набрала 19 баллов из 20, но дочь «врага народа» в институт не приняли.

Но вот пробил час возмездия для Берии, Багирова и их приспешников. Началась реабилитация. В 1956 году мой отец Мамедов Али Самед оглы и мать Мамедова Сурья Наги кызы были реабилитированы, отец — посмертно. Его восстановили и в партии. И судьбы их детей — наши судьбы — зависели теперь только от нас самих. В 1958 году я вступил в ряды КПСС. Прошел большой трудовой путь, став в 1973 году начальником Всесоюзного промышленного объединения «Союзнефтемаш». С 1983 года я стал персональным пенсионером союзного значения.

Мой младший брат, Мамедов Фуад Али оглы, стал доктором технических наук, профессором института, а сестра Галибли Ситара Али кызы, инженер, является в настоящее время ученым секретарем научно-технического совета Всесоюзного научно-исследовательского и проектно-технологического института нефтяного машиностроения.

Мать жива, но очень тяжело больна и прикована к постели. Является персональным пенсионером республиканского значения.

Поведав о репрессиях, которым были подвергнуты активный борец за победу Советской власти в Азербайджане Мамедов Али Самед оглы и его семья, я хотел сказать о том, что необходимо постоянно публиковать в республиканской печати материалы о безвинных жертвах сталинизма, чтобы полностью разоблачить преступную деятельность истинных врагов народа: Сталина, Берии, Багирова и их ближайшего окружения. Необходимо увековечить память борцов за Советскую власть в Азербайджане, и я думаю, что нужно переиздать книгу, «Активные борцы за Советскую власть в Азербайджане», вышедшую в свет в 1957 году. Надо дополнить ее годами репрессий в каждой биографии.

Да справедливость торжествует сегодня, люди реабилитированы. Но надо, чтобы к нам вернулась вся правда, ибо с правдой возвращается память. Я хочу, чтобы мой отец вернулся в память людскую таким, каким он был на самом деле...

«ПОМНИ И ВЕРЬ...»

Было это в 1957 году, уже после того, как с трибуны XX съезда партии ошеломляюще прозвучали слова о культе личности Сталина. Однако всей правды о чудовищных преступлениях сталинского режима мы тогда не знали, и в глазах многих людей Сталин оставался великим вождем, у которого были недостатки, но не более. Очевидно, того же мнения придерживался и один из преподавателей Азербайджанского государственного заочного пединститута, который на семинарском занятии поднял с места студентку и сказал: «Вот газета «Жэнь-минь жибао» пишет, что Сталин был и остается настоящим революционером. А как думаете вы?» Ответ последовал незамедлительно: «Для меня Сталин был и остается настоящим преступником».

Разразился скандал, ибо гипноз преклонения перед «отцом народа» еще действовал, и время для столь суровых оценок не наступило. Педагог пытался выгнать «антисталинистку» из аудитории. Директор же, которому он сообщил об опасной «крамоле», неожиданно взял смелую студентку под защиту. Звали ее Лаура Довлатова. Она успела уже многое испытать в жизни — в годы сталинских репрессий потеряла отца и мать, сама прошла через мучения, которые выпадали на долю детей «врагов народа». Она слишком хорошо помнила тридцать седьмой год, оставивший кровавый след в нашей истории.

Прежде чем перейти к описанию событий той далекой страшной поры мне кажется не лишним напомнить читателю (особенно молодому), кем был отец Лауры — Исай Иванович Довлатов. Уроженец Шуши, сын портного-кустаря, он вступил в большевистскую партию 19-летним юношей — в 1906 году. Спустя 8 лет стал одним из организаторов всеобщей политической стачки в Баку, за что был сослан в Сибирь — в Нарымский край. Здесь и встретился со своей будущей женой — Анной Федоровной, высланной из Екатеринослава (Днепропетровска) за революционную работу среди молодежи. Вместе пытались бежать из ссылки, но неудачно. На середине реки перевернулась лодка и Довлатов, сильно ударившись, начал тонуть, однако юная спутница (Анна Федоровна только-только окончила гимназию) удержала его и дотащила в ледяной воде до берега. Едва живые, они вновь были схвачены полицией.

Полны героической романтики страницы жизни Исая Довлатова, связанные с Особой морской экспедицией. Ее участники «лучшие люди», по выражению В. И. Ленина, по заданию партии на утлых рыбацких суденышках, прорываясь сквозь вражеские кордоны, перевозили через штормящий Каспий горючее, столь необходимое Советской России. Руководил деятельностью Особой морской экспедиции С. М. Киров, а особоуполномоченным Кавказского краевого комитета партии и Реввоенсовета XI Красной Армии по общей организации экспедиции был назначен член Бакинского комитета и Кавказского крайкома РКП (б) И. Довлатов.

После «победы Советской власти в Азербайджане И. Довлатов активно участвует в борьбе против контрреволюционных элементов, диверсантов, саботажников и иностранной агентуры. В разные годы Исай Иванович работает заместителем наркома РКИ Азербайджана, ответственным секретарем партколлегии ЦКК АзКП(б), Главным арбитром Госарбитража при Совнаркоме республики. В 1929 году на IX съезде Компартии Азербайджана он избирается в состав ЦК АКП(б), становится заместителем председателя ЦИК республики. Довлатов неоднократно избирался членом ЗакЦИКа, делегатом многих партийных съездов и конференций. Последней из них была-для него XXII общебакинская в том трагическом 1937,году...

Он пришел на эту конференцию, не будучи избран ее делегатом. Пришел, чтобы отмести те нелепые обвинения, ту ложь, потоки которой в последнее время все сильнее обрушивались на него, на Гамида Султанова, Султана Меджида Эфендиева, других испытанных большевиков.

Они ни в-чем не могли упрекнуть себя, а встретили на конференции: град упреков, оскорблений, угроз, потому что честного, открытого разговора не было. Был хорошо отрепетированный спектакль, с заранее подобранными актерами, добросовестно (правильнее сказать, бессовестно) изучившими свои роли, распределенные коварным режиссером — Мир Джафаром Багировым.

Заглянем в газетные отчеты о той конференции, позволяющие почувствовать атмосферу, в которой она проходила. Итак, заседание 22 мая 1937 года. Выступает Гамид Султанов. О чем он говорит, не сказано ничего — это, вероятно, уже не имело значения. Зато читаем:

«Ряд последующих ораторов — т.т. Гейдаров, Велиханов, Баграмов, Расулзаде, резко осуждают поведение Гамида Султанова на конференции. Они требуют, чтобы выступили и рассказали о своих политических ошибках Эфендиев, Агавердиев, Эйвазов, Плешаков, Довлатов, которые пытаются увильнуть от ответственности».

Заседание 23 мая. Выступает Довлатов. Из стенограммы заседания узнаем, что выступление обрывается репликой Багирова, репликой, таящей в себе смертоносную угрозу — отправить оратора туда, где уже находятся некоторые его друзья. Адрес этого «туда» спрашивать не надо, он известен. Отчет о заседании заканчивается, как и планировалось, единодушным осуждением тех, кто уже намечен для расправы. Из резолюции конференции:

«Конференция особо отмечает неискреннее поведение Султана Меджида Эфендиева, Гамида Султанова и Довлатова, пытавшихся в своих выступлениях скрыть и смазать свои грубейшие политические ошибки, допускаемые ими вплоть до последних дней. Конференция поручает БК партии до конца расследовать все материалы о непартийном поведении Эфендиева, Султанова и Довлатова.

Это уже больше походит на приговор, нежели на резолюцию. На языке того времени «расследовать до конца» было равносильно санкции на арест.

Довлатова обвинили «в связях и прямом покровительстве врагам народа». Это покровительство заключалось в том, что к Исаю Ивановичу, зная его доброту и отзывчивость, обращались семьи арестованных к тому времени большевиков, выброшенное из домов, оставшиеся без крова, и он, как мог, помогал им. Но дело, конечно, было не в этой помощи и не «в грубейших политических ошибках», приписываемых ему, Султанову, Эфендиеву, Плешакову. Истина в другом. Подобно тому, как Сталин уничтожал всю ленинскую гвардию, утверждая режим .личной, ничем не ограниченной диктатуры, здесь, в Баку, избавлялся от кристально честных коммунистов один из сталинских сатрапов — Багиров.

Тридцать седьмой год пришел не сразу, не вдруг. Как-то незаметно менялась та атмосфера революционной чистоты, искренности в отношениях между соратниками по совместной борьбе, которой дышал Баку в начале двадцатых. Все больше мрачнели лица верных, испытанных революцией большевиков — слишком много непонятного происходило в стране. И Баку не был исключением. Все чаще вспоминал Довлатов письмо, полученное в 1929 году от одного из своих давних товарищей по революционной работе: «Неужели ты не понимаешь, Исай, к чему идет дело? — прочел он тогда в письме. — Разве Великая Французская революция не дала нам урока? Наступит, видимо, и у нас 9 термидора».

В августе 1936 года в Москве проходил первый из открытых процессов — по делу так называемого троцкистско-зиновьевского террористического центра. В организации убийства Кирова, подготовке убийств Сталина, Ворошилова, Жданова и других обвинялись Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Бакаев, Смирнов... С тяжелым чувством читал Довлатов сообщения о процессе. Он хорошо знал Ивана Никитича Смирнова — старого партийца, члена Московского ВРК в Октябрьские дни, члена Реввоенсовета Восточного фронта во время гражданской войны, наркома почты и телеграфа страны в конце двадцатых, бывавшего у него в Баку со своей дочкой Ольгой. В его виновность, да и в преступления других обвиняемых он не мог поверить. Мучился сомнениями, пытался понять причину происходящих невероятных событий. А 9 термидора уже наступило. Во всю мощь заработал «архипелаг ГУЛАГ». И трудно-сказать, что было страшнее— страдания и голод лагерей этого необозримого, раскинувшегося по всей стране «архипелага на суше» или могильный холод казней, которым повеяло с островов небольшого морского архипелага — каспийского. Сюда, на Буллу, и другие острова вывозили для расправы осужденных на смерть, осужденных часто без суда и следствия. Впрочем, суд такой, какими были процессы в Москве с Вышинским и Ульрихом в главных ролях или меньшие по размаху, но неумолимо приводящие к такому же предопределенному финалу процессы на местах, как например, Шемахинский в Азербайджане, все равно не были правосудием. «Гильотина» 37-го уже не имела ничего общего с пролетарской секирой «беспощадной, но и целомудренной», как назвал ее в своем завещании Николай Бухарин. Известие об аресте Бухарина и Рыкова, пришедшее в Баку в марте тридцать седьмого года, не стало неожиданностью для Довлатова. Он был подготовлен к нему предыдущими арестами. Но боль от новых потерь была еще сильнее. Ведь в измене, шпионаже, терроре обвинялись Бухарин — любимец партии и Рыков — виднейший ее деятель, в течение шести лет после смерти Ленина возглавлявший Советское правительство. Довлатов был знаком с Алексеем Ивановичем Рыковым давно, еще с дореволюционной поры. Они вместе провели три года в Нарымской ссылке. И долгие годы в семейном альбоме хранилась фотография, запечатлевшая двух ссыльных революционеров.

Знакомство с Рыковым (и со Смирновым тоже) ему очень скоро припомнят как неопровержимое доказательство «контрреволюционной деятельности». Приближался день, когда Довлатов сам должен был стать жертвой запущенной на полный ход адской машины террора.

10 июня был снят с должности наркома коммунального хозяйства республики, выведен из состава Президиума АзЦИК, а затем и арестован Гамид Султанов. Такая же участь постигла Султана Меджида Эфендиева и Гусейнбалу Агавердиева.

12 июня — в тот самый день, когда бакинские газеты сообщили о суде над Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими виднейшими военачальниками, был опубликован и доклад М. Д. Багирова на XIII съезде Компартии Азербайджана, в котором, в частности, говорилось:

«...Довлатов ничем не отличается от Эфендиева, Кадырли и др. Правильно поступила Бакинская партконференция, поручив БК до конца расследовать поведение Довлатова... Сейчас можно считать установленным, что национал-уклонисты, отражая чаяния разгромленной азербайджанской контрреволюционной буржуазии, сомкнувшись с троцкистско-бухаринскими, мусаватскими и прочими фашистскими элементами, окончательно стали предателями, изменниками и злейшими врагами азербайджанского народа».

В тот же день — 12 июня за Довлатовым пришли.

— Отец, чувствуя неминуемость ареста, в последний момент вдруг решил ехать в Москву в поисках правды,— рассказывает Лаура Исаевна. — Однако выехать не удалось. В 5 часов вечера в нашей квартире раздался .звонок. Это были они. Три или четыре «энкэвэдэшника» и двое понятых. Отец, ссутулившись, сидел в обитом парусиной кресле и за все время обыска не проронил ни слова. Но когда я подошла к нему, сказал «Помни и верь — никогда не изменял я делу Ленина». Отца увели, квартиру опечатали, кроме одной комнаты, которую оставили для проживания маме с двумя ее детьми — мной и моим братом Владимиром. Однако через несколько .дней нас выселили, предписав для жилья бывшие конюшни Наркомздрава на улице М. Субхи.

Улик против Довлатова никаких не нашли, хотя обыск провели не только дома, но и на работе. Сменивший Довлатова на посту Главного арбитра Госарбитража некто Айрапетов, расположившись в кабинете своего предшественника, основательно перетряхнул содержимое его стола, но, увы, ничего предосудительного не обнаружил, о чем и рапортовал «хозяину» специальной докладной. Вот как она начиналась:

«Секретарю ЦК КП Азербайджана М. Д. Багирову.

В незапертых ящиках стола бывшего Главного арбитра Госарбитража при Совнаркоме Азербайджанской ССР Довлатова, ныне разоблаченного врага народа, мною обнаружены следующие документы:

1.  Морская экспедиция Баку—Астрахань 1919—1920гг. — 41 лист.

2.         Роль Кирова в работе Морской экспедиции (выдержки из воспоминаний) — 6 листов...»

Далее перечислялись остальные документы, рассказывающие в основном либо о работе бакинского подполья в 1919—1920 гг., либо о Морской экспедиции. Заканчивалась докладная следующим образом:

«Считая, «что указанные документы могут представить определенный интерес, передаю их в секретную часть в ЦК КП (б) Азербайджана.

Гл. арбитр Госарбитража Айрапетов (Арто)

25 августа 1937 г.»

Итак, улик не было. Однако их отсутствие не смущало поднаторевшее на такого рода делах . следствие. Ведь главная улика, как провозгласил крупнейший авторитет юриспруденции тех лет Вышинский — признание обвиняемого, а нужное признание мастера заплечных дел выколачивать умели. Для этого у них было много способов.

Вновь предоставлю слово Л. И. Довлатовой:

—Отца арестовали в июне, а в августе матери удалось добиться свидания с ним — случай необыкновенный для той поры. Помню, как сегодня, вошли мы с мамой в кабинет следователя НКВД. Он велел нам подождать.Через некоторое время ввели отца. Мы с трудом узнали его. Изуродованный, искалеченный, с посиневшим лицом,он взглянул на нас помутневшими глазами и едва выговорил: «А где Вова?» Что было дальше, я не помню. Вид отца, кошмарные следы ужасных пыток, которым его подвергли, настолько потрясли меня, что я потеряла сознание. Больше отца мы не видели».

Сохранился документ, свидетельствующий о том, что Довлатова истязали в ходе следствия. Это — Протокол Военной коллегии Верховного суда СССР от 23 марта 1955г.

«Суд над И. Довлатовым состоялся 21 апреля 1938 года. Виновным себя в контрреволюционной деятельности, не признал и отказался от показаний, данных на предварительном следствии.

Допрошенные в 1954 году в процессе дополнительной проверки бывшие сотрудники НКВД Габриэлян Г. С., Агавелов А. С. показали, что Довлатов дал признательные показания в результате его избиения следователем».

Довлатов был расстрелян в апреле 38-го. Его родные к этому времени уже успели испытать многое из того, что выпадало, в то время на долю «членов семьи изменника Родины». В ночь с 14 на 15 октября 1937 года арестовали Анну Федоровну Довлатову. Ее 18-летний сын — студент Азербайджанского индустриального института Владимир был исключен из вуза и арестован. 16-летнюю Лауру исключили из школы и отправили в детприемник НКВД.

— В мае 1938 года мне разрешили свидание с мамой, — вспоминает Лаура Исаевна, — была она в Баиловской тюрьме. Помню, как бросилась ко мне Фрида Наумовна Шлемова — жена Рухуллы Ахундова и все спрашивала: где их дочь — малышка Нелли. Меня буквально разрывали на части, потому что каждая из женщин хотела узнать о судьбе своих детей. Я видела превратившуюся в глубокую старуху мать Газанфара Мусабекова. И моя мама стала совершенно седой. Но самое страшное было у нее впереди. Ей дали восемь лет Темниковских лагерей, которые находились в Мордовии. О жутком режиме этих лагерей мне рассказывала уже после войны жена репрессированного работника НКВД Ольга Степановна Стесько — она провела вместе с мамой пять лет. От нее же я узнала, что мама, не выдержав этих нечеловеческих испытаний, умерла в лагере от дистрофии в 1942 году.

Так трагически оборвалась жизнь Исая и Анны Довлатовых — тех, кого дороги революционной борьбы свели в Нарымской ссылке в 1914 году, и кому кощунственной показалась бы только мысль о том, что, продолжая верно служить идеалам революции, можно спустя 20 лет после ее победы вновь потерять свободу. Более того — жизнь.

То, о чем я собираюсь поведать дальше, кажется мне необходимым дополнением к рассказу об Исае Довлатове, так как касается его дочери. А разве жизнь детей не есть продолжение родительской жизни? Трагедия отцов продолжалась в .те страшные годы в судьбах детей.

... Детприемник НКВД в Шувелянах представлял собой по существу колонию, место заключения, где содержались беспризорные и дети репрессированных. Здесь вместе с Лаурой Довлатовой были дочь арестованного члена Бакинского горкома партии Беюка Талыблы — Соня, Тамара Ханбудагова, дети Рухуллы Ахундова — Фарид и Нелли, Айдын и Тукай Ахунд-заде, Галя Стесько. Жили впроголодь.

Они хотели продолжать учебу в школе. В ответ на их просьбы в детприемник приехали сотрудники НКВД Кротов и Колчина и объявили, что учиться им, детям врагов народа, неположено. Предупредили, что те из мальчиков, которым исполнится 16 лет, будут отправлены в тюрьму. В подтверждение этих слов в декабре 37-го к детприемнику подкатил «воронок» и увез отметившего совершеннолетие Айдына Ахунд-заде в Кишлинскую тюрьму. А через месяц, в январе следующего — 38-го года случилось никем не предвиденное — побег! Его совершили две девочки. Одну звали Лаура Довлатова, другую — Лиля Энгвер. Ее отец — Николай Энгвер был на руководящей работе в НКВД и в июле 1937 года получил орден Красной Звезды. В августе его назначили начальником «Каспара», а спустя месяц — другой он был арестован и объявлен «врагом народа».

Причина, по которой бежали из детприемника Лаура Довлатова и Лиля Энгвер, сейчас может показаться кое-кому наивной, даже смешной. Их терзало вынужденное безделье. Они верили, что жизнь для них вовсе не окончена, все образумится, а потому нужно не терять времени, нужно продолжать учебу. Путь в школу им здесь отрезали, и подруги по несчастью решили бежать в Москву, добраться до Надежды Константиновны Крупской и просить ее о помощи.

Побег удался. Выбрав удобный момент, перемахнули через каменный забор и вдоль берега прошагали от Шувелян до Маштаги, где сели на электричку и приехали в Баку. Был уже поздний вечер. Решили переночевать в городе. Но где? Зашли к одним знакомым, те — отказали, к другим — опять отказ. Страх заставлял молчать сердца. Приютишь девчонок, а кто-то узнает и донесет, что тогда? Нет, уж лучше не рисковать. Так, не найдя пристанища, устав от бесплодных хождений, пришли беглянки туда, где их меньше всего ждали — в комендатуру НКВД. Постучали в окошко, назвали себя и попросили... арестовать. Дежурный переговорил с кем-то по телефону и указал комнату, в которую необычным просительницам следовало пройти. Через несколько минут они были в кабинете у «самого» Борщова—заместителя наркома внутренних дел республики. Он принял девушек с нарочитым добродушием, видимо, желая показать, что в этом здании, которое вселяло ужас в бакинцев, работают обычные люди. И не так уж здесь страшно. По его приказанию принесли халву и апельсины. «Кушайте», — предложил Борщов. Лаура не сдержалась и бросила: «Из кровавых рук еду не возьму».

Их жизнь была в руках этого человека. Но Борщов вдруг улыбнулся и сказал Лауре: «Я вижу характер у тебя строптивый. Недаром начальник детприемника жалуется, говорит: «Или я, или она». Ну да ладно, чего же вы хотите?»

—   Учиться.

—   Хорошо, будете ходить в школу.

Что руководило в тот момент .этим не ведающим жалости убийцей, который спустя 18 лет будет расстрелян за свои злодеяния? Кто знает, может быть, в ту короткую паузу, последовавшую за брошенными Лаурой в лицо палачу словами о «кровавых руках», Борщов вдруг понял (предчувствие посещает иногда преступников), что когда-нибудь его призовут к ответу за все содеянное и захотел остаться в памяти этих девчонок эдаким добрым дядей, благодетелем. А может, то была прихоть, каприз всесильного замнаркомвнудела. Но так или иначе двери школы для Лауры, Лили и других обитателей детприёмника были теперь открыты.

Школа находилась там же, в Шувелянах, и каждый пошел в тот класс, в котором прервалась учеба. Лаура пошла в десятый. Окончила школу, под расписку дяди ей разрешили уехать из Баку. С детства она мечтала о Ленинграде и потому, не задумываясь, поехала в город на Неве. Поступила в Ленинградский институт инженеров водного транспорта. Но проучилась недолго. Грянула война. Пережила блокаду, была на оборонных работах. В сорок третьем решила вернуться в Баку — потянуло в родные места, волновала судьба близких. В Баку узнала о смерти матери, а вот о судьбе брата, арестованного в 37-м, никто ничего сказать не мог. И только в сорок пятом они встретились. Оказалось, что Владимир был освобожден перед войной, потом ушел на фронт, воевал под Сталинградом, получил тяжелое ранение. После демобилизации из армии он стал инженером-строителем и, будучи инвалидом Отечественной войны, умер в 1964 году.

Ей было уже за тридцать, когда она снова стала студенткой. В 1952 году поступила на заочное отделение физико-математического факультета АзГосЗПИ. А через три года в Верховном суде республики Лауре Исаевне сообщили, что в Москве рассматривается дело о реабилитации ее отца. 6 января 1956 года ей была выдана заветная справка о .реабилитации. В ней было сказано:

«Дело по обвинению Довлатова Исая пересмотрено Военной Коллегией Верховного Суда СССР 14 декабря 1955. г ода.

Приговор Военной Коллегии от 21 апреля 1938 года в отношении Довлатова И. И. по вновь открывшимся обстоятельствам отменен и дело за отсутствием состава преступления прекращено.

Председатель Военной Коллегии

Верховного Суда СССР,

генерал-лейтенант А. Чепцов».

...Есть в квартире Лауры Исаевны Довлатовой среди бережно хранимых реликвий портрет Владимира Ильича Ленина. Его в феврале 1923 года подарил отцу возглавляемый Петром Чагиным коллектив редакции газеты «Бакинский рабочий», с которой он тесно сотрудничал. Глядя на портрет Ильича, Лаура Исаевна, как ни тягостно это, вспоминает всегда трагический день 12 июня 1937 года, арест отца, его грустный взгляд и, как завещание, сказанные твердо слова: «Помни и верь — никогда не изменял я делу Ленина».

Эта вера не угасала в ней ни на миг.