НЕОКОНЧЕННОЕ ПИСЬМО НАРИМАНА НАРИМАНОВА

Удивительное дело: порой открывание старого впечатляет и воспринимается как признак новизны, нередко граничащей с сенсацией. Такое впечатление оставил показ по ЦТ кинохроники, воспроизводящей похороны В. И. Ленина. Мы как бы соприкоснулись с самой эпохой, ставшей исторической, увидели тех, кто окружал вождя в последние годы жизни.

Впрочем, новые поколения вряд ли могли узнать в лицо всех политических деятелей, представленных в этой ленте. Вот они: Луначарский, Ворошилов, Троцкий, Сталин, Калинин, идущий впереди гроба, его сменяет Нариман Нариманов, — еще один из четырех Председателей ЦИК СССР.

Мы осознаем: не из-за Калинина или Нариманова эти уникальные кадры были «закрыты» на более чем пятьдесят лет... А скорее из-за тех, кто оказался в конфронтации друг с другом в процессе борьбы за власть. И 1924 год — год смерти В. И. Ленина — обозначил старт этой борьбы, наметившейся подспудно еще в годы болезни вождя. Теперь мы знаем ее причины, хронику, имена жертв. К ним, думаю, следовало бы отнести и тех, кто, подобно Нариманову, уже после смерти продолжал долгое время числиться персоной «нон грата» в отечественной истории, которую некогда создавали сами.

Любой документ — свидетельство времени, — который проливает свет на судьбу и личность, сопричастную с историей страны, имеет право на то, чтобы быть обнародованным и во имя утверждения истины получить право на «вторую жизнь». Таким, очень многозначащим в объяснении обстоятельств последних лет жизни, умонастроений и поступков Нариманова следует считать его письмо к сыну, которое на многие годы было «заперто» в архивах. Строки из него помогают понять многое. В еще большей степени они рождают вопросы, связанные с его жизнью, и судьбой толкают на размышления о том времени и непростых взаимоотношениях в «высшем эшелоне», побуждают идти дальше в осмыслении коллизий, которые обозначились в последний год жизни революционера ленинской школы.

«В 1895 г. 15 января в Баку в Тагиевском театре в первый раз поставлена была моя пьеса «Наданлык» («Невежество»). Этот день я считаю началом моей литературной работы. Сегодня, 28 января 1925 г. по нов. ст . проходит 30 лет», — сообщал Н. Нариманов в этом письме.

30-летие литературной деятельности писателя-революционера общественность страны отмечала широко: в адрес юбиляра поступали приветствия и поздравления от друзей и соратников, различных организаций и коллективов. «Правда», отмечая заслуги Нариманова, выражала «пожелания долголетней и плодотворной работы».

Но «долголетию» не суждено было сбыться. Спустя месяц, в один из мартовских дней 1925 года, из газет читатели узнали о кончине Нариманова. Отдавались последние почести, дипломатические миссии посылали свои соболезнования ЦИК СССР и правительству. На всех правительственных и государственных учреждениях были приспущены флаги, гремели залпы прощального салюта у стен Кремля, воздавая должное человеку, посвятившему себя служению народу, идеалам социализма.

Однако и это посмертное признание заслуг Нариманова, игравшего видную роль в политической и государственной жизни страны, деятеля, чей талант организатора и ум политика высоко ценили Ленин, Чичерин, Орджоникидзе, Калинин, Луначарский, Енукидзе и все те, с кем ему пришлось работать в 20-х годах, было недолгим. Еще год спустя — в 1926-м осуществилось издание двухтомного собрания его сочинений в Москве, но уже в последующие годы имя Нариманова кто-то искусно «погружал» в Лету.

К сожалению, мало что известно сегодня о взаимоотношениях Н. Нариманова с членами Политбюро: Сталиным, Бухариным, Троцким, с другими видными деятелями партии, например, с С. М. Кировым, который с 1921 по 1925 год возглавлял партийную организацию Азербайджана. Ведь историков до недавнего времени интересовали внешние, «протокольные» моменты взаимоотношений среди соратников, то, что их делало монолитным куском гранита. И сами историки сделали немало для нивелирования острых углов и «замазывания трещин» в их взаимоотношениях. В то время как личные симпатии и антипатии, характер складывающихся взаимоотношений в руководстве, конфликтные моменты и т. п. дают несравненно больший материал для понимания людей и событий в движении времени. И можно, хотя и трудно, реконструировать их, эти отношения, если иметь под рукой материалы, которые, увы, и теперь, в обстановке гласности, все еще находятся за семью замками. В частности, тех материалов, которые были подготовлены самим Наримановым.

«Сейчас, когда я пишу тебе эти строки, дело наше доведено до того, что самые близкие друзья коммунисты не могут друг с другом говорить на тему о наших вопиющих недостатках вследствие неумения управлять государством теми, которые после Ленина назвали себя «законными» наследниками его...»

Да, это — явный намек на Сталина, Троцкого и тех, кто начинал марафон к собственному единовластию. Намек, за который недолго было поплатиться головой. И платили жизнью десять лет спустя...

Нариманов не мог не видеть того, как разворачивалась борьба за власть, за влияние в аппарате. Болезнь и особенно смерть Ленина обострили противоречия между главными конкурентами за власть и их сторонниками. Надвигался кризис в руководстве, который Нариманов наблюдал и болезненно переживал, предвидя его последствия.

«Власть портит многих. Так и случилось: власть окончательно испортила многих довольно хороших видных работников, которые решились взять судьбу огромного государства в свои руки и диктаторствовать безотчетно... Это необходимо было первое время, но продолжать такое состояние до сих пор, это значило приближать большевизм к краху».

В публикациях последних лет нередко пытаются определить тех из ближайшего окружения Ленина, кто, в отличие от Сталина, встав у руля, сохранил бы коллегиальность в руководстве партией и страной. Такие предположения всегда будут лишь досужими домыслами. За исключением Ленина, державшегося за коллегиальность и благодаря одному своему гигантскому авторитету ставшего признанным лидером, влиявшим на политику внутри и вне страны, остальным членам Политбюро еще нужно было утверждать свой авторитет у масс и в руководстве.

Не следует сбрасывать со счетов и такое явление, порожденное успехами в гражданской войне и самой революционной эпохой, как проявления «вождизма», ставка на вождей, которые необходимы массам в экстремальные, революционные моменты истории. Особо ценилось и культивировалось умение вдохновлять и увлекать людей, «поворачивать» их в необходимую сторону. Организаторские способности, умение четко аргументировать мысль и убеждать других, увлекать их за собой — таким был идеал большевика-ленинца, и такой образ руководителя, вожака масс воссоздает большая по объему литература того времени, укрепляя в сознании читателей многих поколений именно такой образ.

Культ вожака вырастал из необходимости подчинения: железной дисциплине во имя порядка. Обосновывалось тем самым и его право быть положительным («главным») героем литературы.

В начале 20-х сами руководители революционного движения начинали примерять тогу вождей; вырабатывался стиль даже в одежде (Сталина, Троцкого и других).. Доминировала военная форма в различных ее вариантах (кожаная куртка, кавалерийский мундир, китель, обтянутый портупеей, и т. д.).

Любопытно, что даже Нариманов, всю жизнь носивший европейский «цивильный наряд», тоже не избежал всеобщего поветрия в начале 20-х. Так, на портрете, созданном художником Мидлером, именно в последние годы жизни мы видим Нариманова в кавалерийской папахе и бурке, которые никак не вяжутся со всем его обликом интеллигента, основное время проводившего за рабочим столом.

Да, кому строгая кожаная куртка комиссара, а кому — черная бурка лихого кавалериста... Суть же одна— монументализировать образ руководителя масс, выразить символику вождизма, проявляющуюся в те годы на разных иерархических уровнях.

В то время возвеличивание, причем искреннее и неподдельное как со стороны литераторов (Маяковский, Горький, Есенин, Брюсов и др.), так и партийных деятелей, коснулось и В. И. Ленина. К числу тех, кто не представлял себе движение без вождя, можно отнести и Нариманова, который посвятил Ленину целый ряд работ, в которых он одним из первых в советской историографии активно пропагандировал ленинское наследие.

Разумеется, последующая экскалация темы вождя, начатая в связи с монументализацией образа «верного ленинца», затмила предыдущий всплеск. Но и по своей нацеленности она выполнила другую, чисто конструктивную функцию: творила авторитет лидеру, сосредоточивающему в руках всю полноту власти, благодаря которой и утверждался авторитет, в отличие от той, которая рождалась благодаря ему.

И, видимо, культивирование «вождизма» было настолько притягательным, что уже спустя много лет после развенчания культа личности новые вожди смотрели на нас с огромных портретов, вывешенных на фасадах домов, при всех своих регалиях и блеске золотых звезд, которые все .прибавлялись, и, если не хватало места на груди для нового ордена, художник, нисколько не смущаясь, что допускает асимметрию, несколько «раздвигал» одно плечо на портрете, чтобы добавить новую звезду герою...

И еще признаем: в стране (ни до смерти Ленина, ни после) не был-создан демократический институт по всенародному избранию лидеров партии и государства. Не случайно впервые лишь в наше время — на XIX Всесоюзной партконференции был поставлен вопрос о формах и сроках избрания руководителей партии и государства.

В то время, в середине двадцатых годов, наметившаяся тенденция утвердить личную власть в партии и государстве со стороны отдельных руководителей в «верхнем эшелоне» не осталась незамеченной Наримановым.

«Дорогой мой Наджаф! Не гонись за властью, потому что она портит человека. Если хочешь изучить человека, если хочешь узнать весь его внутренний мир, то поставь этого человека у власти на некоторое время, и этот человек обнаружит все свои достоинства и недостатки. Ввиду этого, если ты не подготовлен к тому, чтобы успешно, без обмана и лжи вести массу за собой, лучше откажись от нее... Но если масса (рабочие и крестьяне) ценит тебя, находит необходимым твое участие у власти, доверяет тебе и ты уверен, что при этом доверии ты принесешь известную пользу общему делу, не отказывайся. Если у тебя будет хоть малейшее сознание о том, что тебя выбирают по принуждению со стороны кого бы то ни было, ты лучше откажись. В противном случае ты потеряешь свое достоинство не только перед массой, но и перед собой. Каждый раз, когда будешь осознавать, что ты у власти не по достоинству, а по принуждению, ты будешь чувствовать известное угнетение, угрызение, систематически будешь терять свое достоинство не только в глазах массы, но и в своих: отсюда и дальнейшее разложение в своем мировоззрении.

Это опасный момент в жизни общественного деятеля».

Это было изложение собственного кредо на власть, и письмо предостерегало от возможных искривлений в данном вопросе. Оно было выражением опыта не только политика, но и литератора, который понимал общественную важность постановки такого рода проблемы.

В те годы мало кто (и в том числе Нариманов) отрицал необходимость концентрации власти в одних руках. Во всяком случае неизвестны какие-либо свидетельства в пользу перехода к формам европейского парламентаризма или требования ограничить власть Генсека, Председателей ЦИК или Совнаркома одним или двумя сроками избрания их в должности. Лишь известное письмо Ленина рекомендовало в качестве некоей альтернативы увеличение количества членов ЦК до 100 человек за счет представителей рабочих, что, быть может, могло привести к перевесу «голосов», но, как показали последующие годы, не предотвратило преобладания власти партийного аппарата над государственным. И тем более концентрации власти в этом аппарате в одних руках.

Нариманов, безусловно, был выразителем прогрессивных веяний своей эпохи. Но он также был взращен на литературно-художественных традициях своего народа и шире-— Востока, о путях освобождения которого он много думал. Письменная и фольклорная традиция подсказывала ему и такую модель на пути к благоденствию, как власть «справедливого правителя», «мудрого руководителя народа».

Предводитель масс, вожак, вышедший из народной среды, не вождь «милостью божьей», а подлинный, народный, — таков был весьма распространенный идеал. И этот идеал позднее воплощался в литературе тоже.

Однако с завершением гражданской войны и переходом к созданию государственного аппарата административно-командный стиль начал определять установку на новый идеал — подтянутого и дисциплинированного служаку, советского аппаратчика, органически вписывающегося в иерархическую структуру учреждения.

В такой обстановке мода на народных вожаков неизбежно должна была исчезнуть. Наступало время собраний, заседаний, летучек (вспомним сетование Маяковского в «Прозаседавшихся»), где требовались чуткость и внимание к формулировкам, к положениям доклада, когда ценилось умение принимать решения, составлять планы, «сочинять бумажку», выступать и вносить предложения... Именно в этих условиях администратор и побеждал вчерашних вожаков, вытеснял их как в жизни, так и в литературе.

Сегодня, обращаясь к истории борьбы за власть, видишь категорию людей — это теоретики и стратеги партии, к числу которых можно было бы отнести представителей интеллигенции—Бухарина, Чичерина, Нариманова и других, которые особенно переживали подобные процессы. Будучи по складу ума мыслителями, они составляли отряд идейных революционеров ленинской выучки, стремились осмыслить свои действия с точки зрения глобальных интересов пролетариата. Они имели собственный взгляд на мировые революционные процессы. Концепция Нариманова, например, сводилась к следующему: можно приблизить крах капитализма в Европе за счет ослабления ее колоний, потери источников сырья и т. д. Распад колониализма в будущем, считал Нариманов, выбьет почву из-под ног европейских капиталистов, которые, лишившись своих заморских владений, не смогут удержаться перед натиском собственного пролетариата... Отсюда его внимание к «восточному вопросу», активная публицистическая деятельность, которая сыграла большую роль в распространении марксистско-ленинских идей в Турции, Иране, странах арабского Востока.

И посмертная характеристика, данная С. Орджоникидзе Нариманову, нисколько не утрируя, лишь констатирует его значение как политика и стратега ленинского типа: «Тов. Нариманов являлся самой крупной фигурой нашей партии на Востоке. Он принадлежал к тому поколению, которое первой своей задачей поставило освобождение угнетенного Востока... Тов. Нариманов был наилучшим боевым знаменосцем нашей партии».

Строки из собственного письма-исповеди также помогают понять сокровенные помыслы человека, которому осталось жить менее двух месяцев.

«Я был социал-демократом, но эта организация все более и более отдаляется от идеала. Я принял программу большевиков с особенным удовольствием, так как в ней я видел и вижу скорое осуществление моей именно программы: уничтожить рабство на земле.

Быть может, ты прочтешь эти строки, когда и большевизма не будет. Но это не значит, что большевизм не годится, это будет означать, что мы не сумели его удержать, мы недостаточно оценили его, плохо мы взялись за дело. Откровеннее сказать; мы настолько стали надменными от власти, что, занимаясь пустяками, дрязгами, упустили главное из рук».

Нариманову должно было исполниться 55 лет, из них 30 лет были отданы литературной работе. Он находился в расцвете сил, творческих и организаторских. Он был настроен боевито, смотрел в будущее с оптимизмом, пытался говорить то, что думал, бороться за правду, отстаивать свои убеждения до конца.

«Обо всем этом ты узнаешь из моего обширного доклада в ЦК. Этот доклад даст тебе возможность разобраться во всем этом и из этого же доклада узнаешь, что твой отец имел смелость говорить то, что многие другие не могли этого делать из боязни лишиться службы или власти...».

Что это: предчувствие опасности, с которой связан этот шаг, и желание объяснить близким ее причины?!.. Или, быть может, дерзкое самоутверждение, попытка преодолеть страх, оправдать свой поступок в собственных глазах, а заодно и потомков?!..

И что означает это письмо, написанное за полтора месяца до смерти? Написанное пятилетнему сыну, который еще не умел читать?..

Мы теперь знаем, к каким ухищрениям прибегали репрессированные в 30-х годах деятели партии. Как жена Бухарина заучивала наизусть текст его предсмертного послания потомкам. И потому не. будем удивляться и этому письму. Впрочем, это были еще не 30-е, а 20-е годы» и вряд ли его автор мог заранее представить последствия своего поступка в черном цвете. И, возможно, письмо потому и осталось неоконченным.

Однако в борьбе за власть вчерашние единомышленники могли стать заклятыми врагами, а антагонисты — закадычными друзьями.

Кончина Нариманова, ее официальная версия рождают некоторые вопросы, во всяком случае оставляют открытым вопрос о ее однозначности. На траурном заседании ЦИК СССР, которое шло под председательством М. И. Калинина, секретарь ЦИК А. Енукидзе, выступая с речью, в частности, сказал следующее: «Вчера, выходя из Кремля, он пошел домой пешком и на Моховой ул., недалеко от здания Манежа, ему вдруг стало плохо. Тов. Нариманов немедленно был отвезен в Кремлевскую больницу, но по дороге, не доезжая до больницы, он скончался».

В таком же духе фиксирует факт смерти другой документ, приводимый в книге И. Дубинского-Мухадзе «Нариманов», выпущенной в серии «Жизнь замечательных людей».

«Я, сиделка Кремлевской амбулатории, Юлия Ивановна Литвин, проходя после окончания работы в восемь с четвертью — восемь с половиной часов вечера сего 19 марта 1925 года по тротуару у решетки Александровского сада по направлению от Троицких ворот до площади Революции увидела прислонившегося к решетке и сильно-кашляющего человека, которому, видимо, было дурно.

Подойдя, чтобы оказать ему помощь, я узнала, в нем Председателя ЦИК тов. Нариманова, которого я несколько раз видела ранее в нашей амбулатории.

Узнав, в свою очередь, меня, он сказал: «Ведите меня скорее в больницу, я умираю...» Я переспросила: «Не хочет ли он ехать домой?» Он категорически распорядился везти его в больницу Кремля.

Дорогой он все время стонал, говорил, что ему плохо, а пока мы доехали до больницы, он уже скончался. Ю. Литвин».

Но, вспомним, он сообщал в письме, что подготовил «обширный доклад в ЦК», в котором, по-видимому, заявлял о своем несогласии с методами работы аппарата, может быть, самого Сталина. И этого вполне было достаточно, чтобы попасть «в немилость». Но не уйти из жизни «по состоянию здоровья» так скоротечно...

Есть версия о том, что Нариманов умер после бурного разговора со Сталиным. Несколько иную, хотя и не противоречащую в главном этой версии, картину дает И. Дубинский-Мухадзе в своей книге, откуда эта же информация попадает в «Летопись жизни и творчества Н. Нариманова», составленную старейшим журналистом Гуламом Мамедли.

Бросается в глаза ряд моментов и «совпадений»: во-первых, то, что именно медицинская сестра Кремлевской амбулатории (!) первая увидела Нариманова, прислонившегося к решетке сада, обратила внимание на кашель (?), узнала его и сама же отвезла его в больницу. Во-вторых, Нариманов, «зная», что «умирает», «категорически распорядился» (?) отвезти его именно в «больницу Кремля», а не домой. В-третьих, факт написания «расписки» женщиной, которая, по ее же словам, сделала все, что могла, и даже более того.

Кому и для чего давалась эта расписка, если врачи в Кремлевской больнице могли и без нее констатировать причину смерти?! Может быть, «расписка» нужна была для подтверждения «времени» и «места» кончины?!..

Исследователей жизни и творчества Нариманова должна была насторожить и сама форма «расписки» о кончине человека, который, будучи профессиональным и довольно опытным врачом, вел себя так противоречиво в момент «внезапно» возникшей болезни.

На то, что Нариманов в конце своей жизни мог попасть «в немилость», с чем можно связывать и последовавшую вскоре за этим смерть, указывают и другие косвенные обстоятельства. Например, полное забвение его имени уже через год после смерти, причем не только в масштабах страны, но и в республике.

Произведения писателя, выходившие при его жизни отдельными книгами в Москве и отмеченные вниманием таких известных деятелей культуры, как А. В. Луначарский, С. Городецкий, В. Гурко-Княжин, С. Вельтман, М. Павлович, П. Сибирцев, И. Бороздин и другие, неожиданно «исчезли из поля зрения» критики и литературоведения. И добавим, стали возвращаться к читателю лишь в середине 50-х годов на волне восстановления ленинских норм политической и общественной жизни. Имя Нариманова как бы возвращалось к нам снова вместе с именами некоторых других деятелей, приговоренных «к забвению»...

Нариманов умер 55 лет от роду. Он мог бы дожить до 1937 года, и ему было бы тогда 67 лет. Однако вряд ли он смог бы перешагнуть через этот трагический для многих ленинцев «зловещий год».

Кто были противники Нариманова, «расплачивающегося» уже после смерти за свою смелость и последовательность, в отстаивании ленинских принципов? Сталин, Багиррв, Берия?!.. И даже после того, как в середине 50-х годов и далее наметилась его «реабилитация», выпускались в Москве и Баку его книги, был сооружен памятник в Баку, устанавливалась мемориальная доска на фасаде дома по ул. Воровского, где он жил, в республике, похоже, оставались те, кто не разделял некоторые из его взглядов.

Иначе чем объяснить то обстоятельство, что только теперь увидели свет некоторые из архивных материалов, имеющих важное значение для правильного осмысления деятельности Нариманова и истории вообще?! Где тот «обширный доклад в ЦК» и почему он должен находиться за семью печатями?! А также другие документы, имеющие отношение к нему.

Может быть, среди тех, кто «не открывал» его наследие полностью, были не разделявшие его взглядов на необходимость развития азербайджанского языка в республике и те, кто, основываясь на его выступлениях, в которых он защищал идею развития родного языка, остающегося, наряду с русским, средством общения представителей разных национальностей в республике, упрекал его в «национализме»?!

Но вслушаемся в то, о чем спорил Нариманов в «Ответе некоторым товарищам», помещенном на страницах газеты «Бакинский рабочий»: «Последнее время некоторые ответственные товарищи в Азербайджане выступают в прессе по вопросу о сокращении числа тюркского (т. е. азербайджанского. — Г. Г.) языка в школах или о сокращении числа спектаклей в тюркском театре и т. д.». Становится сразу же понятно, насколько глубокими и прозорливыми были взгляды Нариманова о языке, особенно в свете современных дискуссий о необходимости подлинного двуязычия в национальных республиках.

Нет сомнения, что начавшаяся публикация его работ в трех томах (уже вышел первый том) должна как можно полнее представить все документы, связанные с личностью Нариманова, включая те, что, возможно, сыграли роковую роль в его судьбе.

Наджафу же — единственному сыну Нариманова — так и не довелось прочитать письмо отца. Но не потому, что оно не было окончено. Спустя десять — пятнадцать лет тенденции, связанные с узурпацией власти, о которых предостерегал Нариманов, уже отчетливо обозначились. Конечно, не пятилетнему сыну, а последующим поколениям он хотел оставить свидетельство своих опасений о будущем. Не пришлось же прочитать письмо отца потому, что он не дожил до тех дней, когда оно было предано огласке, Наджаф Нариманов в годы Великой Отечественной войны, командуя танковым взводом, погиб-при освобождении города Волновахи.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ИЛЬДРЫМА

Точно подсчитано, сколько в годы массовых репрессий было уничтожено маршалов, командиров первого и второго ранга, армейских комиссаров, комкоров и комдивов, комбригов и командиров полков. Известно, как это пагубно сказалось на начале войны с фашизмом, к каким катастрофическим последствиям привело. Но к сорок первому году оказалась слабо подготовленной и наша индустрия. Те неполные два года, которые мы выиграли (если это вообще был выигрыш!), заключив с гитлеровской Германией договор о ненападении, не очень-то отразились на переоснащении наших вооруженных сил. И одной из главных причин этого был острый недостаток в промышленности компетентных, инициативных, умеющих самостоятельно мыслить и принимать зрелые решения руководителей, опытных, высококвалифицированных специалистов. Нет и приблизительных цифр того тяжелейшего урона, который понесли хозяйственные кадры. А эти удары по командирам производства, обезглавившие отечественную индустрию на пороге войны, были столь же чувствительны, как и расправы с командным составом армии.

В том, несоставленном еще списке потерь свое место занимает и Чингиз Ильдрым — один из блистательных организаторов советской промышленности, человек, с чьим именем связано рождение и становление Магнитки. «Врагами народа» были объявлены все до одного руководители строительства и освоения Магнитогорского металлургического комбината, и лишь двое из них остались в живых. То же самое происходило тогда и в Кузнецке, на Сталинградском тракторном, в Бакинском нефтяном районе...

Арестовали Чингиза Ильдрыма в Кривом Роге, где он был после Магнитки заместителем начальника строящегося металлургического завода.

Пришли за ним трое в форме, самоуверенные, наглые. Перевернули вверх дном весь дом, а что, спрашивается, искали?! Случилось это в июле тридцать седьмогогода. 7 числа. Ильдрым хотел взять с собой фотографию Кирова с его дарственной надписью — он очень дорожил ею — не разрешили. Пытался передать фото мне — раздался грубый окрик... — рассказывала Евгения Эммануиловна Весник.

Виделся я с ней в Москве в середине шестидесятых годов, когда начинал собирать материалы для книги о Чингизе Ильдрыме. Теснейшая, сердечная дружба соединяла Ильдрыма с семьей Весник. Муж Евгении Эммануиловны — Яков Ильич — еще до революции вместе с Чингизом учился в Петербургском политехническом институте, оба они работали на заводе «Айваз», в рядах одного отряда шли в октябре 1917-го брать Зимний. Наркомвоенмор Азербайджана Ильдрым и комиссар-большевик Весник в одно время были членами Реввоенсовета XI Красной Армии, их дороги скрещивались на Магнитке и в Криворожье. Начальник «Востокстали» Весник возглавлял комиссию Совета Труда и Обороны по приемке Магнитогорского и Кузнецкого металлургических комбинатов, затем был назначен начальником строительства завода в Кривом Роге. Жили Ильдрым и Весник в Кривом Роге рядом; он, холостяк, и столовался у Евгении Эммануиловны.

—Забрали Чингиза, и Яков Ильич, чтобы вызволить его, вылетел в Москву (у стройки был свой самолет). Отправился в НКВД, к Ежову, и оттуда не вышел, — рассказывала Е. Э. Весник.

Как жену «врага народа», осудили и Евгению Эммануиловну, и она много лет провела в лагерях. Была Евгения Эммануиловна не просто женой своего заслуженного мужа, а видной общественницей, одной из зачинательниц женского движения в стране. Видел я в газетах первой половины тридцатых годов снимки президиумов, где она сидела между Сталиным и Калининым.

Е. Э. Весник знакомила меня с вернувшимися из заключения вдовами крупных хозяйственников, некоторые из них носили громкие фамилии людей, фигурировавших на процессах «оппозиции». Они с теплотой вспоминали Ильдрыма, а у одной из них даже чудом сохранились стеклянные негативы: Чингиз и его товарищи у коксовых батарей Магнитки.

«Оттепель» кончалась, дальнейшая реабилитация была приостановлена, и о том, как трагично закончили свои дни многие возвращенные из небытия герои революции, более не полагалось говорить во всеуслышание, а тем паче сообщать об этом в печати. И завершались рассказы о реабилитированных деятелях партии и государства на неизменно бодрой, мажорной ноте. Именно так приходилось писать тогда о Чингизе Ильдрыме. Теперь есть возможность обратиться и к последнему отрезку его жизни. Мы должны знать об этом, помня ленинские слова: «Пролетариату нужна правда и о живых политических деятелях, и о мертвых...» Правда полная, без сглаживания и купюр.

«Хранить вечно» — такой гриф был обязателен на делах «врагов народа». Сталин и его приспешники надеялись, что новые поколения, наивные потомки примут листки допросов, фальсифицированные, выбитые пытками и издевательствами показания за чистую монету и оценят «классовую целесообразность» произведенных акций. И «дело» Ильдрыма стряпалось по ежовско-бериевким, утвержденным «великим вождем» стандартам. Следователи особой изобретательностью и разнообразием приемов не отличались. В Баку раскрыт «контрреволюционный заговор», с участниками его Чингиз Ильдрым ранее сотрудничал, будучи наркомом, заместителем председателя ВСНХ Азербайджана. Следовательно, и он — троцкист-антисоветчик. Руководил строительством в Магнитогорске и Кривом Роге, а там случались срывы, аварии. Они были неизбежны при тех темпах сверхиндустриализации, непрерывных требованиях рекордов, которые диктовались из Кремля. Прежде неудачи объясняли вредительством, теперь появилась формула пострашнее — «диверсия». Ильдрым находился в длительных служебных командировках в Германии и США — разве это не основание для обвинений в том, что его завербовали иностранные разведки?! Однако Ильдрым, человек огромной воли, держался стойко и срывал замыслы своих палачей. Его содержали в одиночной камере днепропетровской тюрьмы, отправляли в Баку, оттуда снова этапировали в Днепропетровск, затем везли в Москву.

Для той удушливо-мрачной поры, в атмосфере всеобщей подозрительности и повальных проклятий в адрес «врагов народа» были обыденными отречения близких, от репрессированных родственников. Жена нередко отказывалась от мужа, дети — от отца. Эта вопиющая безнравственность совершалась под давлением сверху, вынуждалась угрозами, всякого рода посулами. Правда, и аморальные отказы далеко не всегда спасали страховавшихся от ареста.

Племянница Ильдрыма, его воспитанница Махпара и его старший брат Джаббар, напротив, мужественно и самоотреченно, рискуя своей свободой, бились за Чингиза. Они пытались доказывать невиновность Чингиза, делали: все возможное и невозможное, чтобы облегчить ему условия в заключении. В комнате Ильдрыма, занятой Махпарой, демонстративно висел его портрет, написанный американским художником Рольфом Столлом. На протяжении долгих лет Махпара и Джаббар берегли все документы, относящиеся к аресту Ильдрыма и следствию по его делу. Далее этот семейный архив попал к племяннику Чингиза Ильдрыма — Джангиру Ильдрымзаде, он и помог мне познакомиться с ним. Суровый и скупой язык сохранившихся документов — беспощадных обличителей сталинской «счастливой» эры — дополнили рассказы Махпары и Джаббара, которые я записал, встретившись с ними в шестидесятых годах.

Плотные стопки квитанций, зажатых скрепками... Отпечатаны они в типографиях по единому образцу. Разница лишь в том, что в титуле одних — «Внутренняя тюрьма Главного управления госбезопасности НКВД СССР», других — «Внутренняя тюрьма Управления госбезопасности НКВД Азербайджанской ССР». Все квитанции строго и педантично пронумерованы, словно бы свидетельствуя о безукоризненном порядке. И от этого-«порядка» оторопь берет.

6 августа 1937 года Ильдрыма перевели из Днепропетровска в Баку, и первая из квитанций датируется 13. октября того же года. На заглавной стороне каждой из квитанций напечатано «Принято», на оборотной — «Возвращается», а затем следует перечень вещей — от нательных рубах и полотенец до простыней и одеял. Эти вещи родственникам политзаключенного надлежало приносить из дома и с определенным интервалом менять их, унося с собой в стирку. Даже расходами на приобретение тюфяка для арестованного ведомство Ежова — Берия не желало обременять себя. В квитанции за номером 4703 предлагалось принести тюфяк, обязательно тонкий, шириною в метр и длиною не более полутора метров. .Денежные переводы для подследственного вменялось делать по почте, а также при личной явке, к дежурному специального бюро, и эти квитанции уложены в отдельную пачку.

Нельзя спокойно читать коротенькие и однотипные записки на этих квитанциях, сделанные рукой Ильдрыма: «Дорогая Махпара! Деньги и вещи получил. Очень благодарен. Покупать больше ничего не надо. Здоров. Крепко целую всех. Чингиз»; «Дорогая Махпара! Получил белье, шапочку, пятнадцать рублей. Спасибо. Здоров. Пошлите коробку с мылом, зубную пасту, две эмалированные чашки».

Если Ильдрым пытался писать что-то выходящее за пределы инструкций, то эти строки из квитанции вырезались.

В конце 1937 года Ильдрыма переводят в Днепропетровск, и сразу же вслед за ним туда отправляется Махпара. Свидание с политическим заключенным, да еще такого ранга, как Чингиз Ильдрым, было в то время из области фантазий. Махпара этого добилась. Полковник, разрешивший свидание, принадлежал к чекистам старого закала, в виновности Ильдрыма сомневался, своим смелым поступком он подвергал опасности собственное положение. Свидание состоялось, и 3 января 1938 года Махпара послала в Баку Джаббару телеграмму: «Приехала благополучно, видела брата. Он вас крепко целует. Пришлите мне деньги, имею разрешение от начальника».

«Столыпинский», с зарешеченными окнами вагон, с конвоирами в тамбурах снова доставил Ильдрыма в Баку. Вплоть до декабря 1939 года продержали его во внутренней тюрьме НКВД Азербайджана, в общей камере Баиловской тюрьмы. Затем «для окончания следствия» этапировали в Днепропетровск и Москву.

Махпара писала Сталину, копия ее письма передо .мной:

«Дорогой товарищ Сталин! Я к Вам обращаюсь в моем глубоком горе и прошу помочь мне. Я родом из горных Кубатлов, племянница Чингиза Ильдрыма, арестованного в Кривом Роге. Прошло много времени, а органы НКВД все еще не закончили следствия и перебрасывают дядю из одного города в другой. Дорогой товарищ Сталин, Чингиз Ильдрым всю свою жизнь посвятил служению Вам и партии, в подполье ему поручали самые рискованные и тяжелые участки работы, и он честно выполнял данные ему поручения. Он нажил себе немало врагов среди контрреволюционеров, и они решили его погубить, посылая разные доносы на этого честного человека-труженика. Дорогой товарищ Сталин, Чингиз ни в чем не виноват, но враги его дело так запутали, что органы НКВД до сих пор никак не разберутся. Прошу Вас очень не отказать в моей просьбе об ускорении и окончании разбора его дела с целью установления его невиновности. Мой дядя Чингиз Ильдрым не изменник, не контрреволюционер, как его стараются замарать зарвавшиеся ложные доносчики, оклеветать его, как сказано выше».

Махпара посылала письма и всем членам Политбюро, но ответа ни от них, ни от Сталина не дождалась. Жена Джаббара — Ольга, отправившись в Москву, обратилась с прошением к Берии: «Я приехала с Кавказа и здесь, в Москве, нигде не могу найти, в какой тюрьме находится Чингиз Ильдрым». Она просила сообщить местонахождение Ильдрыма и «дать разрешение на передачу ему денег, теплых носильных вещей и обуви».

Из приемной НКВД СССР наконец-то поступила информация: внутренняя тюрьма на Лубянке.

Таяли скромные сбережения врача Джаббара, ценные вещи относились в ломбард. Дорого обходились поездки в Москву, хотя Джаббар ночевал в комнате отдыха Курского вокзала или останавливался у своих сокурсников по Петербургской военно-медицинской академии. Настойчивые хлопоты за младшего брата были безуспешны. Ссылки Джаббара на то, что Ильдрым был близок к Кирову и Орджоникидзе, пользовался их доверием, не производили впечатления. Не мог допустить далекий от политики, беспартийный Джаббар, что упоминание этих имен, казалось бы, увековеченных щедротами Сталина в несчетных названиях городов, поселков, заводов, колхозов, дворцов культуры и институтов, дает скорее обратный эффект. У «великого отца народов» был свой взгляд на людей, снискавших расположение Кирова и Орджоникидзе, он считал их своими потенциальными или явными противниками. Еще бы, Киров оказался его возможным соперником, Орджоникидзе посмел воспрепятствовать его «очистительным» планам! А настроения и мысли вождя чутко улавливали те, кого он поставил теперь на решающие посты.

О чем думал в заключении Чингиз Ильдрым? Как он относился к тому, что молоху репрессий приносится столько невинных жертв? Был ли для него лично тридцать седьмой год громом среди ясного неба? Нет, ясного неба не было и задолго до февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) 1937 года, с которого пошла повсеместная и массовая охота за «врагами». Это для несведущих пройденный Ильдрымом путь выглядел зеркально гладким. Он не был в рядах оппозиции, ни «левой», ни «правой», не проявлял «уклонов», а сколько тяжелых, во многом нелепых обвинений обрушивалось в разные годы на него! Власть Сталина стала неограниченной и бесконтрольной и потому, что «вождь», призывая к единству, умел ловко разделять и сталкивать лбами членов ЦК, разжигать распри, сеять подозрения, поощрять наклеивание ярлыков.

Следователи, фабрикуя «дело» Ильдрыма, подшивали в папку и выписки из давних бумаг, относившихся еще к двадцатым годам. Верно, стоял тогда вопрос об исключении Чингиза Ильдрыма из партии как сына бека и «двурушника». Недруги с готовностью дали ход заявлению доносчика и провокатора. Был Ильдрым непролетарского происхождения, отец его — обедневший помещик — владел крохотным наделом земли. Вступал Чингиз в сговор с «чуждыми элементами»: с одобрения Наримана Нариманова, будучи наркомвоенмором, привлек на службу Советской власти бывших царских генералов Шихлинского и Мехмандарова, в патриотизме которых был убежден.

В то время еще удавалось отметать огульные обвинения, и твердые партийцы не боялись побороться за Правду.

В архиве Института истории партии при ЦК КП Азербайджана есть об этом любопытные документы.

Видный большевик В. Нанейшвили писал в контрольную комиссию АКП (б):

«Уважаемые товарищи! Случайно я узнал, что вами привлечен т. Ильдрым к ответственности, за что — не знаю. Считаю своим партийным долгом дать сведения о нем. Познакомился я с тов. Ильдрымом месяца за два-три до переворота в Азербайджане. Оказывал он нам немало ценных услуг, будучи помощником начальника военного порта, сообщал все нужные нам сведения, благодаря чему мы были в курсе всех планов мусаватистов и «добровольцев». В историческую ночь 27 апреля 1920 года он предложил вывести военный флот в море, чтобы предъявить мусаватскому правительству ультиматум о сдаче власти... что он и исполнил».

Мирза Давуд Гусейнов к этому тексту добавил:

«Все изложенное полностью подтверждаю... Вообще по своей энергичности и сознательности т. Ильдрым является одним из редких наших товарищей».

Перечислив выдающиеся заслуги Чингиза Ильдрыма, коммунисты А. Караев, Д. Буниатзаде, Я. Лукьянепко, Г. Джабиев в коллективном письме, адресованном в Закавказскую комиссию, заявляли: «Исключение т. Чингиза Ильдрыма из партии принесло бы огромный ущерб делу революции в период нового хозяйственного строительства. Считаем нужным указать на необходимость оставления его в партии».

В 1931 году обстановка была уже совсем другой. Мифические заговоры аграрников Чаянова и Кондратьева выдавались за реально существующие, на процессах «Промпартии» и «Шахтинском» смертные приговоры выносили совершенно невиновным людям. Магнитка лишилась талантливого главного инженера -- Виталий Алексеевич Гассельблат с группой других специалистов старой школы был привлечен по делу уральского филиала «Промпартии» и на стройку не вернулся. Из центра в Магнитогорск на низовую работу секретарем горкома был переброшен опальный Ломинадзе, которому приписывали надуманный оппозиционный блок. Не составляло секрета, что Ломинадзе пребывает под «колпаком». В гнетущей атмосфере проходило заседание президиума Уральской областной контрольной парткомиссии, где тон задавал уполномоченный ОГПУ. Илъдрыму инкриминировали потерю бдительности, он, мол, не распознал враждебной классовой сущности В. Гассельблата, к тому же проявил преступное благодушие, выполняя партийное задание на хлебозаготовках в районах Южного Урала. Ограничились строгим выговором, а могло быть гораздо хуже...

«Промпартия», «Шахтинское дело», дело «аграрников-вредителей» — не были ли они для Сталина репетицией для последующих тотальных расправ, проверкой реакции в обществе, началом интенсивной обработки мозгов?!

...Из внутренней тюрьмы НКВД Ильдрыма, который так и не был сломлен, перевели в Лефортовскую, с ужесточенным режимом тюрьму, потом в секретную, самую адскую из тюрем — бывший монастырь Суханово. Евгений Гнедин, сотрудник Наркомата иностранных дел, был едва ли не единственным, кому довелось выйти живым из сухановских застенков. Он и оставил воспоминания, благодаря которым мы узнали о последних днях Ильдрыма:

«В той камере, куда меня ввели, уже находился заключенный. Первоначально он уклонился от разговора. Когда я спрашивал, где мы, собственно, находимся, мой сосед отвечал лаконично: «Сами увидите...»..Так мы сидели лицом к лицу, каждый на своем табурете, прислонившись к стене. Иной позиции мы и не могли занимать, сидеть боком было неудобно, ходить невозможно, лежать негде.

Я с интересом приглядывался к прекрасному бледному лицу седовласого мужчины, с грустными, очень выразительными черными глазами. Может быть, я сейчас и кое-что домысливаю, но мне кажется, что я сразу уловил в лице моего соседа сочетание мужественности, даже чуть грубоватой, с лиризмом тонко мыслящего человека. Как я позднее убедился, такими чертами действительно отличался Чингиз Ильдрым, участник Октябрьской революции на Кавказе, образованный инженер, знаток литературы, человек, многие годы близкий к Кирову, очень привлекательная личность. Я нуждался не столько в медицинской помощи, сколько в моральной поддержке. Такую помощь мне оказал Чингиз Ильдрым.

...Ильдрыма арестовали в 1937 году: мы с ним встретились, когда его тюремный стаж превышал два года.

...Чингиз Ильдрым, которому пришлось быть начальником Магнитостроя, рассказывал об Орджоникидзе и его стиле работы... Чрезвычайно интересным было все, что Чингиз Ильдрым рассказывал о Кирове. Правда, он избегал определенного указания на то, когда и на какой работе сотрудничал с Кировым. Чингиз Ильдрым подозревал, что нас подслушивают, и не хотел касаться тем, которые, очевидно, использовались следователями, верившими его дело, для провокационных и клеветнических обвинений.

Мы пробыли вместе с Чингизом Ильдрымом недели две. Наступил грустный день, когда его вызвали из камеры с вещами. Он собрался очень быстро, очень взволновался и, уже выходя, в дверях, обернулся, чтобы проститься. Я навсегда запомнил совершенно белое лицо и черные, как угли, глаза».

Наркомвнудельская «тройка» вынесла Ильдрыму приговор: высшая мера наказания. А близким в ответ на их упорные ходатайства-письма, как было принято, сообщили: «Осужден на 10 лет в изолированные лагеря». То есть без права переписки.

После смерти Сталина расшифровали: 10 лет без права переписки — это значит расстрел.

Стр.| 1 | 2 | 3 | 4 |